— Зачем? Ваши политические взгляды изменились?

— Нет. Я всё так же хочу, чтобы вы прекратили это.

— Тогда зачем пытаетесь помочь?

— Потому что мы женаты.

Джаред промолчал, и Розелин продолжила:

— Если у двоих разные убеждения, один должен уступить. Муж и жена не могут стоять по разные стороны.

— …

— Так убедите меня. Объясните, почему это правильно.

— …

— Джаред. Я хочу понять вас.

Выражение её лица было предельно серьёзным. Именно поэтому Джаред и был сбит с толку. Двигала ли ею лишь супружеская обязанность? Или же нечто иное? Неужели она всё ещё не ушла? Неужели не дошла до своего предела?

Если так, может ли он снова почувствовать уверенность? Может ли позволить себе быть чуть более наглым?

— У меня и впрямь исключительная жена. Раз вы готовы помочь, я, конечно, буду рад, — на губах Джареда появилась естественная, почти бесстыдная улыбка с тонким оттенком обречённости. — Поговорим после ужина. Я охотно постараюсь вас переубедить.

Когда она кивнула, на губах Розелин мелькнула едва заметная улыбка. Джаред, впервые за долгое время, ощутил возвращающийся аппетит и взялся за приборы. Наконец супруги начали трапезу.

***

Впервые Розелин видела документы, используемые в парламенте. Пятьдесят пять страниц законопроекта, отпечатанных в строгом формате, оказались куда длиннее и сложнее, чем она ожидала. Бумаги были полны юридических терминов и двусмысленных формулировок, и без того, чтобы Джаред пояснял каждую строку, она бы ничего не поняла.

По этой причине их разговор затянулся дольше, чем предполагалось. Вернувшись после ужина в свои покои, пара уселась друг напротив друга за столом в гостиной, словно наставник и ученица, склонившись над бумагами и увлечённо обсуждая каждую деталь.

Впервые они говорили так серьёзно и так долго.

Это стало возможным лишь потому, что у них была чёткая тема для разговора — законопроект. Они не обсуждали свои мысли или чувства, и потому беседа не прерывалась. Неловкость, царившая между ними ранее, постепенно рассеялась, словно её никогда и не было. Почти казалось, что двое вернулись в конец августа.

— Я хочу понять вас.

Розелин испытала облегчение. Она была рада, что продержалась чуть дольше и нашла в себе смелость.

— У меня есть вопрос.

— Слушаю.

Даже когда она вела себя как любознательная ученица, Джаред не находил это утомительным. Он терпеливо слушал, задавал уточняющие вопросы и пояснял. В роли наставника он был удивительно терпелив.

— Вы когда-нибудь чувствовали досаду из-за того, что были младшим сыном?

На этот вопрос Джаред негромко усмехнулся, заметно развеселившись:

— Я произвожу такое впечатление?

— Это не моё предположение. Я услышала это сегодня на митинге. Довольно оскорбительное, к слову, замечание.

— Мне оно не показалось особенно оскорбительным, — ответил он, откинувшись на спинку кресла и положив руку на подлокотник. В этой непринуждённой позе Джаред выглядел особенно естественно. — Когда был моложе, да. Я завидовал старшему брату и считал несправедливым, что всё достанется ему одному.

— А когда повзрослели?

— На самом деле я испытал облегчение, что не родился первенцем.

— Почему? Разве быть герцогом — это не преимущество?

— А быть герцогиней — это сплошные преимущества?

На его встречный вопрос Розелин лишь изогнула губы в лёгкой усмешке. После короткой паузы Джаред продолжил:

— Что насчёт вас? Вам когда-нибудь было досадно, что вы — дочь?

— Никогда.

— Подумайте хорошенько. Уверен, хоть раз да было.

В его косом взгляде мелькнула игривая искра. Розелин неловко улыбнулась и всё же призадумалась. Да, бывали моменты, когда она завидовала младшим братьям, но ей всегда нравилось заботиться о них и вести хозяйство. Она никогда не задумывалась о другой жизни.

— У меня и впрямь не было поводов жаловаться. Полагаю, быть женщиной мне к лицу.

— Рад, что вы были довольны.

— Может быть, потому что я ни дня в жизни не работала и всегда жила в особняке.

Эти слова она могла бы и не произносить, но всё же сделала это — хотела, чтобы Джаред уловил её скрытую обиду, чтобы заметил и утешил.

И действительно, он на миг опустил взгляд, а затем убрал руку с подлокотника и сел прямо:

— Прошу прощения. Тогда я был слишком резок.

— Не стоит извиняться. Это была правда, — отозвалась Розелин безукоризненно ровным тоном.

Джаред мельком взглянул на неё. Герцогиня заставила себя тихо усмехнуться и опустила взгляд на лежащие на столе бумаги, будто нынешнее дело её занимало куда больше, чем давние обиды.

Цель поправки к семейному кодексу заключалась в том, чтобы ограничить власть, сосредоточенную в руках главы семейства. Речь шла не только о праве наследования, но и о сокращении мужской власти в семейной жизни в целом. Не отрывая взгляда от листа, испещрённого строчками, Розелин перевела разговор в иное русло.

— Значит, в итоге этот законопроект — для женщин. Суть в том, чтобы изменить закон в пользу дочерей и жён.

— Можно сказать и так. Нынешний закон несомненно ориентирован на мужчин.

— Тогда вы, выходит, занимаетесь делом весьма достойным.

Розелин улыбнулась Джареду чуть неуверенно. Она понимала опасения старших членов семьи, но как женщина не могла испытывать того же сопротивления, что и они, когда узнала подробности содержания закона.

Тревога о будущем никуда не исчезла, но теперь вместе с ней появилось чувство гордости за супруга. Она пожалела, что в день публикации статьи не выслушала его объяснений.

— Похоже, кое-какие ваши заблуждения развеялись, судя по тому, как вы на меня смотрите.

— Даже немного совестно.

— Впрочем, полагаю, теперь вы впадаете в заблуждение уже в ином направлении.

Джаред опустил взгляд на бумаги. Розелин подумала, что его тёмные ресницы удивительно красивы.

— Чтобы вы не переоценивали меня, скажу прямо: у этого закона есть и другая цель.

— Какая?

— Привлечь на фабрики больше женщин.

— Что? — Розелин удивлённо распахнула глаза.

Джаред продолжал, по-прежнему глядя в документы:

— Нам нужны рабочие руки. Опора лишь на мужчин вскоре достигнет предела. Когда рабочих станет не хватать, заработная плата вырастет, а вместе с ней и бремя для компаний. Женщины, как правило, получают меньше, что делает их труд выгоднее.

— И при чём здесь семейное право?

— Когда женщины получают права, они становятся более независимыми. Им уже не приходится столь опасаться воли отцов или мужей. Они начинают действовать смелее. Мы хотим, чтобы больше женщин выходило на работу и участвовало в жизни общества. Мы раздуваем пламя огня, который уже начал гореть.

«Независимость».

Розелин невольно приоткрыла губы. Казалось, она натолкнулась прямо на каменную стену. Такой стороны она ещё никогда не рассматривала.

— Значит… вы делаете это не потому, что так правильно, а потому, что это выгодно?

— Причина всё равно весомая. И если перемены неизбежны, лучше возглавить их. Редко кто действует лишь по одной-единственной причине.

Джаред говорил без колебаний. Больше, чем сама его логика, её поражала эта откровенность. О таких вещах она никогда бы не узнала сама — и в газетах подобного не напишут.

— Единственное, что можно сказать наверняка, — я не святой. У меня не хватило бы альтруизма тратить силы и время на то, что не принесёт мне никакой пользы.

На этом Джаред умолк.

Розелин ждала. Ждала, когда он продолжит, когда поднимет взгляд и встретится с ней глазами.

И когда их взгляды всё же встретились, она на миг задержала дыхание.

— Так что не стоит видеть во мне что-то великое. Я не тот человек.

Он сказал это с оттенком самоуничижения. Розелин молча всматривалась в глубину тёмных зрачков и насыщенную зелень его радужки.

Почему Джаред выглядел как-то иначе? И почему она сама ощущала перемену в себе? Словно они перелистнули страницу и вступили в новую главу своей истории.

Смутно, но неоспоримо.

Их взгляды задержались друг на друге. Долгое время пара не произносила ни слова, позволяя тишине свободно тянуться.

Как и прежде, первым её нарушил Джаред. С какого же мгновения он стал тем, кто первым отводит глаза?

— Законодатели, поддерживающие поправку, в основном из торгового сословия, — произнёс он рассеянно, перебирая пальцами край документов. — А противники — это политики.

Розелин, делая вид, что не заметила перемены в его настроении, вернулась к теме:

— Почему же политики против?

— Они не желают, чтобы женщины выходили из дома.

— Почему?

— Если начнём этот разговор, просидим до утра.

Джаред бросил взгляд на часы на каминной полке — уже близилось одиннадцать.

— В таком темпе мы и вправду встретим рассвет.

Он тихо усмехнулся, и Розелин невольно улыбнулась в ответ.

— Тогда, быть может, продолжим завтра?

— Думаю, это разумно.

— Вернувшись сегодня домой, вы, должно быть, чувствуете усталость.

— А вы и того больше — после митинга.

Джаред прищурился, явно дразня её, и Розелин не смогла сдержать лёгкий, почти беззащитный смех.

День и впрямь выдался бесконечно долгим.