В тот самый миг, когда она вытащила найденный предмет, Розелин пожалела о своём порыве. Она возненавидела себя за столь безрассудный поступок и горько разочаровалась. Пусть она и обнаружила нечто, но вместе с находкой в душе её лишь выросло чувство безысходности.

В глубине сердца Розелин надеялась, что эта глупая попытка обернётся пустотой. Ей хотелось убедиться, что здесь ничего нет, чтобы самой себе доказать нелепость собственных подозрений.

С сокрушённым сердцем она посмотрела на то, что сжимала в руке.

Флакон духов. Стеклянный сосуд, наполненный более чем наполовину.

Отчаяние охватило её в первый раз — потому что этот красивый предмет принадлежал другой женщине. Второй раз отчаяние захлестнуло из-за того, что флакон был не новый, а уже использованный. А когда она сняла крышку и едкий аромат коснулся её чувств, отчаяние накрыло в третий раз.

Запах розы. Чистая, насыщенная розовая вода, такая крепкая, что щекотала нос до онемения.

— Я не люблю розы.

Пальцы Розелин крепко сжали флакон, она держала его осторожно, чтобы не выронить из рук.

— Может, попробовать что-то с розой? Этот аромат тебе очень идёт.

Розелин долго стояла на коленях у стола мужа, погружённая в безбрежные мысли и тяжёлые чувства.

Время утекало, не оставляя следа, мысли накатывали волной, не давая им выстроиться в стройный ряд. Единственное, что проступало с болезненной ясностью, — это необходимость всё похоронить. Доказательство, оказавшееся в её руке, не вызывало сомнений, но предъявить его мужу значило бы выбросить прочь собственное достоинство.

Что же может сделать в такой ситуации супруга? Потребовать объяснений? А если он попросту отмахнётся, заявив, будто всё это осталось в прошлом, сумеет ли она ему поверить?

«Где бы она ни была, не думаю, что между ними когда-либо и вправду всё завершилось».

Если всему не положен конец, как вынести всё, что последует за этим?

Розелин глубоко вдохнула, стараясь привести себя в порядок. Сколько бы она ни пыталась докопаться до сути, истина не изменится. А если правда окажется ей не по силам, пусть лучше она так и останется во мраке.

Розелин аккуратно поставила флакон на место, закрыла ящик и, опершись на край стола, с трудом поднялась на ноги.

Ноги её затекли, голову кружило так сильно, что пришлось ненадолго замереть. Она стояла, ничего не видя, и бездумно вглядывалась в комнату.

Пустой кабинет был погружён в безмолвие. Лёгкий аромат одеколона Джареда всё ещё витал в воздухе. Аккуратно расставленная мебель без слов свидетельствовала о характере своего владельца.

И запах роз.

Он по-прежнему ощущался так остро, что у Розелин даже скрутило живот. Ей хотелось распахнуть все окна настежь, чтобы проветрить комнату и впустить свежий воздух, но она удержалась. Вместо этого герцогиня тихо вышла из кабинета, словно ничего не произошло, не оставив после себя ни малейшего следа.

***

— Расширить здание в сторону площади — превосходная мысль. А как насчёт сделать вход ещё более торжественным, чем главный? Нет ведь такого правила, что центральная дверь непременно должна быть главным входом.

— Прекрасное предложение, Ваша Светлость.

Джаред шёл вперёд, не обращая внимания на откровенное подхалимство управляющего. За ними, не отставая, следовала целая свита: слуги, охрана, секретарь управляющего и работники. Толпа стольких мужчин, движущихся вместе, закономерно привлекала взгляды прохожих.

Айзенский филиал был и больше, и роскошнее, чем главный универмаг в Виндбурге. Если уж превосходить соперников, то только во всём. Людей всегда влекла внешняя пышность.

Почуяв удобный момент, управляющий как бы невзначай поинтересовался:

— А чертёж для нового филиала на западе уже утверждён?

— Вы, как всегда, ловко улавливаете слухи, Берселли. Должно быть, у вас отменный слух.

— Не только у меня. Во всём нашем деле все страшно любопытны.

— Разумеется.

Джаред кивнул, но не стал подтверждать, что работа над чертежом давно ведётся. Слова — слишком ценная вещь, чтобы разбрасываться ими попусту.

— Положение действительно вызывает тревогу. Если новый универмаг откроется на другом берегу реки, мы станем не только коллегами, но и соперниками. Кто-то и вовсе назовёт это кризисом: ведь клиенты всегда тянутся к новому.

— Я не позволю новому универмагу затмить основной. Здесь я тоже готов вложиться щедро, так что не беспокойтесь.

— Отрадно это слышать, Ваша Светлость.

Фраза «основной универмаг» явно пришлась управляющему по душе — на лице его впервые появилась улыбка. Знаменитый Сигфрид Берселли, управляющий айзенским филиалом, был широко известен своей склонностью к театральности.

— Желаю вам благополучно преодолеть этот кризис, Берселли.

С этими словами Джаред изменил направление и пошёл из западной части здания к центральному залу.

В этот раз он наведался в универмаг без всякого предупреждения. Каждый раз, когда бывал в Айзене, у него вошло в привычку осматривать хозяйство внезапно, без предварительных уведомлений. Пусть из Максвиля ежемесячно приходили доклады, но личный визит хотя бы раз в год лучше всякой бумаги укреплял его влияние.

Однако, как бы неожиданно ни были организованы эти визиты, герцог всегда появлялся в первую неделю марта. Теперь же, в сентябре, служащие не скрывали растерянности, исподтишка гадая, не совершили ли они какого-либо непростительного промаха.

— Не припомню, чтобы вы наведывались сюда осенью, Ваша Светлость.

— Естественно. Я, как правило, бываю здесь в марте.

— А какова нынче погода в Виндбурге? Должно быть, там уже довольно зябко, ведь сейчас середина сентября.

— Листья, должно быть, уже начали краснеть.

— Слышал, что северная осенняя листва не уступает по красоте и снежным пейзажам. Мой сын ездил на Север в прошлом году и вернулся под большим впечатлением.

Джаред слушал эту болтовню вполуха, почти не вникая в содержание. Он шёл неспешно, оглядывая расположение витрин, поведение служащих и посетителей, что неторопливо рассматривали товары. Несмотря на то, что стоял сентябрь, люди были всё ещё одеты легко — климат в Айзене оставался неизменно тёплым.

— В Виндбурге с вашего отъезда стало заметно прохладнее. Я уже предвкушаю прогулки по лесу, который теперь окрасился в багряные тона. 

Вспомнив письмо Розелин, Джаред замедлил шаг.

Но внимание его привлекло не столько содержание письма, сколько посторонняя — юная девушка, выбирающая шляпки вместе с матерью.

Точнее, даже не она сама, а её платье. Бледно-жёлтое, льняное.

Разве не в похожем наряде была Розелин, когда навещала универмаг? Цвет весеннего солнца среди разгара лета. Тогда ему показалось, что этот оттенок очень ей к лицу.

— К вашему возвращению осень, должно быть, вступит в свои права ещё глубже.

«Уже осень…»

Джаред поймал себя на том, что мысленно отмеряет дни. Почти неосознанно он стал считать, сколько осталось.

Два.

Через два дня он вернётся домой.

— С тех пор как я переехала в Максвиль, мне ещё не приходилось видеть поместье таким пустым. Вероятно, всё потому, что вас здесь нет.

Даже задержав взгляд на незнакомом платье чуть дольше, чем позволяла вежливость, он продолжил идти. Слушал болтовню управляющего, следил за порядком в залах, занимался делами, не позволяя себе остановиться ни на миг.

Пока не дошёл до ювелирного салона.

Стоило главе остановиться, как замерла и вся свита. Неожиданная остановка оставила управляющего и остальных в замешательстве — они только и могли, что молча наблюдать, как герцог с явным интересом разглядывает что-то за стеклом витрины.

Управляющий с любопытством проследил за его взглядом.

Брошь в форме розы. Белые алмазы, искусно выложенные в нежные лепестки.

Стоило Джареду увидеть это украшение, как он тут же подумал о ней.

Почему именно этот предмет привлёк его внимание, Джаред не знал, но ощущал: она бы непременно носила такую вещь. Брошь смотрелась бы изумительно, приколотой к её платью.

Он пристально изучал украшение. Поверхность сияла, усыпанная алмазами, сверкающими чистым, холодным светом.

«Да, это как раз то, что нужно».

На губах мелькнула едва заметная, довольная улыбка.

— Я устрою вам самый великолепный день рождения. Считайте это расплатой за то, что я усомнились в собственном муже.

В ответ на её усилия и ему следовало бы позаботиться о достойном подарке.

Узнав герцога, служащие универмага спешно появились из зала, а хозяин лавки, изумлённый и польщённый, с почтением устремился к герцогу. Джаред коротко кивнул и указал на витрину:

— Вот эту.

Все взгляды обратились в ту же сторону. На миг он почувствовал неловкость.

— Заверните.

Джаред не уточнил, что за брошью придут его люди, и не счёл нужным пояснять, что это подарок — слишком очевидно, ведь это женская вещь.

— Разумеется, Ваша Светлость.

После этого Джаред развернулся, едва заметно дав знак помощнику заняться покупкой. Он чуть ускорил шаг, сохраняя привычную невозмутимость. Если бы управляющий заикнулся о броши, Джаред был готов ответить холодно.

В конце концов, что может быть предосудительного в том, чтобы выбрать подарок для собственной супруги? В этом нет ничего необычного.

Так он думал — до тех пор, пока за спиной не раздался знакомый голос.

— Герцог Джаред?

Он обернулся и, увидев говорившую, тут же узнал её.

Сдерживая удивление, Джаред вежливо подошёл. Мужчины, сопровождавшие его, инстинктивно отступили назад.

— Леди Хэйес.

— Ах, как удивительно! Что привело вас сюда?

Джаред подавил желание задать тот же вопрос. Однако истинным его изумлением стала не сама леди. А тот, кто был с ней.

Максимилиан Хэйес.

Удивительно было встретить здесь герцога Менделя.

Впрочем, в этом не было ничего странного — в сезон столичных приёмов появление герцога Менделя в Айзене считалось обычным делом. Хотя и вне сезона он почти всегда бывал здесь: ведь именно он занимал пост спикера верхней палаты Центрального Собрания.