НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ, А ТАКЖЕ ГДЕ-ТО В МАРТЕ 1925 ГОДА ПО ЕДИНОМУ ЛЕТОИСЧИСЛЕНИЮ

Это был знакомый сон для старика, пережившего Рейн.

Сегодня ночью ему снится тот же сон. Один из солдат, служивших в Великую войну, он по-прежнему помнит.

В некотором смысле, именно там и именно тогда ковалась их будущая жизнь. Даже сейчас непрекращающаяся стрельба звучит в его голове, как заезженная пластинка. Мысли невольно возвращаются к тому полю боя, полному воспоминаний. Война давно закончилась, но эти звуки и виды по-прежнему живут в его разуме неизгладимой памятью. Это прошлое, которое все они так ясно помнят. Проклятое поле боя. Самое ужасное, что когда-либо создавала человеческая раса. Поле брани, где царили грязь и мухи.

«А-а-ах», — простонал он. «Рейн был самыми настоящими вратами ада».

Старик уже какой раз видит и вспоминает этот сон.

«Наверное, я никогда не смогу этого забыть».

Я помню события того дня в мельчайших деталях. Пока над нашими головами свистели снаряды, я и остальные члены роты G неуклонно продвигались вперед, получив приказ перейти на новую позицию для атаки. Из пяти полков, державших линию фронта, рота Е вела наиболее интенсивные бои, и наша задача состояла в том, чтобы поддержать их фланг.

Я был в пулеметном отделении. Наша задача была проста: установить пулемёт в окопе и создать огневую позицию.. Предполагалось, что Имперская армия сумеет подавить армию Республики на том участке, но линия фронта, как часто бывает, представляла собой мешанину, кровавый хаос, состоящий из них и нас.

Артобстрелы снесли все деревья, кроме одного — в этом болоте, где ресурсы тратились впустую, кровь текла рекой, а выглянув из окопа, трудно было увидеть что-то, кроме дыма от артиллерии.

Но проклятые вражеские артиллеристы не обращали внимания на ужасную видимость и поливали нас снарядами — с разной интенсивностью, но почти непрерывно. Минометчики нашей роты вели ответный огонь, но в основном безрезультативно. Несмотря на дым, скрывавший поле боя, мы видели дульные вспышки на позициях Республиканской армии.

Помню, как сильно мы намучились с миномётами. У нас не было устойчивой платформы для стрельбы, потому что дощатый настил проваливался в грязь. Погодные условия были настолько ужасными, что даже опытные пулемётчики не могли хорошо контролировать линию огня.

Насколько мне хватало глаз, солдаты, покрытые грязью, делали все, что было в их силах, лишь бы закрепиться на позициях.

Я помню тот день очень хорошо.

Полевые орудия, установленные в траншее, пробовали вести пристрелочный огонь, а назначенные бойцы изо всех сил рыли окопы. Оглядываясь назад, я понимаю, что это были сверхчеловеческие усилия тех немногих, кто сумел выстоять на суровом поле боя. Не позволяя себе унывать из-за опарышей, грязи и вражеских снарядов, окутанные зловонием смерти и разложения, и даже не имея приличного укрытия, те мужчины продвигались вперёд через грязь. У всех них была траншейная стопа. Их храбрость отпечаталась у меня на сетчатке и казалась почти божественной; я по сей день уважаю тех героев до глубины души.

[П/П: Траншейная стопа — сезонное заболевание, разновидность отморожения, суть которого заключается в поражении ступней ног из-за продолжительного воздействия на них холода и сырости при вынужденной малоподвижности.]

Это была шокирующая картина из мира, который невозможно понять, не испытав его на себе.

— Не могу поверить. Этим жабам, должно быть, очень нравится грязь!

— Ага. Артиллеристы хотят превратить здесь всё в болото, чтобы потом самим туда запрыгнуть.

— Но рота Н оказалась под обстрелом. Я им сочувствую.

Шутки слегка успокоили нам расшатанные нервы, но ответ ребят из соседнего окопа напомнил нам о реальности. Рота Н, которая ушла вперёд нас, оказалась под обстрелом. Кажется, начальство в то время было убеждено, что сможет прорвать вражескую оборону, используя солдат как пушечное мясо.

«Скольких жизней, по их мнению, стоит этот грязный клочок земли?!»

— Поддержки с воздуха всё ещё нет?! Заткните уже вражеские пушки! — пожаловался кто-то, выражая настроение всей роты. Предполагалось, что мы будем продвигаться на участках с локальным превосходством в воздухе. Именно так должна была проходить операция.

Подлое командование утверждало, что у нас будет полная поддержка с воздуха; нам хотелось закричать в ответ, что они, должно быть, имели в виду полное её отсутствие.

— Я же говорил, помните? Можно ставить Рождественскую индейку на то, что никакой поддержки не будет.

По всему полю боя разлетались фугасы: даже близкого попадания было достаточно, чтобы разнести человеческое тело на куски. В такой ситуации полная поддержка была несбыточной мечтой, поэтому, честно говоря, многого мы и не ждали. Какими бы ни были надежды наспех обученных новобранцев, старые вояки знали: нет ничего менее надёжного, чем обещание начальства.

Но теперь все уже были одного мнения. Солдаты, угодившие под шквальный обстрел, столкнувшиеся с неизбежной болью и психологическим напряжением от долгих часов под вражеским огнём, очень быстро теряли былое доверие.

Ведь в противном случае ужасная реальность одним ударом уничтожила бы красивую пропаганду, и солдаты лишились бы рассудка. Чтобы выжить в этой ужасной войне, нельзя слишком сильно полагаться на надежду.

— Гха! В меня попали!

— Медик! Медик!

Помню, что даже сквозь грохот я случайно услышал, как кто-то в соседнем блиндаже рухнул оземь, а его друзья начали паниковать. До меня дошло, что какого-то бедолагу задело шальным выстрелом, либо его подстрелил снайпер. Поскольку окоп уцелел, а других залпов не последовало, это наверняка был снайпер.

Мы быстро пригнулись и открыли прицельный огонь по всем местам, где, как нам казалось, он мог затаился.

«Мы не хотим умирать».

— Отправьте носилки! Прикройте их!

А затем…

Я никогда не забуду тех четверых санитаров-носильщиков, которые, под нашим добросовестным прикрытием, пытались доставить в тыл раненого брата по оружию. Олицетворение мужества и благородства. Санитары — единственные, на кого могут положиться те из нас, кто покидал поле боя. Благодаря медикам, которых мы называли Sani, нам была дарована хоть какая-то человечность в этом аду.

[П/П: Sani — сокращение от «санитар».]

В отличие от людей, занятых на более лёгких вспомогательных профессиях в тылу, санитары всегда шли под градом пуль, от которого даже у нас, солдат, кровь стыла в жилах. Даже если один из них выбывал, всегда находились другие, кто шёл за ранеными и павшими товарищами. Это было доказательством их мужества.

Они были единственными, кого я действительно глубоко уважал. Только им мы могли доверять, несмотря ни на что. Это чувство живёт во мне до сих пор.

— Поставьте дымовую завесу!

— Боевые гранаты! Бросайте всё, что у вас есть!

Минометчики пускали дымовые снаряды, стрелки бросали гранаты, а мы просто вели заградительный огонь. Носилки, которые принесли санитары, радовали глаз. Наши надёжные, великолепные, храбрейшие друзья. Sani нужно было защищать, как никого другого; только они могли спасти нас.

В то же время, из-за предоставляемого нами огневого прикрытия, республиканцы с позиций напротив, кажется, вспомнили, какой должна быть их приоритетная цель. Они не обращали внимания на стремительно удаляющиеся носилки, а сосредоточили своё внимание на подавших голос пулемётах. Мы попали под сосредоточенный огонь, и я без раздумий опустил голову, будучи не в силах сохранять самообладание при виде поднимавшихся от близких попаданий облачков пыли. Мы лежали в своём окопе лицом вниз и слабо улыбались при мысли о том, сколько республиканских артиллеристов, должно быть, угощают нас снарядами.

Но это странное спокойствие длилось совсем недолго. Что-то просвистело, рассекая воздух, а за этим последовал непривычный тяжелый гул. От него по спине побежали мурашки.

То были не 128-мм снаряды; они взялись за свои драгоценные 180-мм орудия.

— Слушайте меня, солдаты! Подкрепления уже на подходе! Держитесь изо всех сил!

Нам было приятно получить по радио указания от комбата, но чувство безысходности оказалось сильнее. Наш батальон не страдал от некомплекта. Мы почти утратили волю сражаться, поэтому, думаю, нам таким образом бросили спасательную соломинку.

Вероятно, она поможет тем, кто ещё не в курсе, насколько эта соломинка ненадёжна, но мы слишком хорошо понимали, насколько быстро рассеется эта иллюзия.

— Так когда же, чёрт возьми, оно прибудет?!

Кто-то из пулемётчиков высказал то, о чём думали все мы, хорошо знакомые с этим полем боя. Нам действительно нужно то подкрепление. А сейчас, судя по тому, куда всё идёт, мы с большой вероятностью просто подохнем, защищая эту гнилую трясину.

Поэтому нам хотелось, чтобы подмога прибыла как можно скорее.

— Нам нужно подкрепление… желательно до того, как мы умрем.

Это пробормотал я? Или тот парень рядом? Я уже не могу быть уверен, что те слова определённо прозвучали из чьих-то уст.

В этот момент находившийся рядом радист начал орать во всю глотку. Обычно в его обязанности входит мониторинг радиообмена противника — для уверенности, что нас не прижмут. По этой причине радисты чаще сообщают плохие новости, но впоследствии я часто вспоминал, что иногда они приносили нам и добрые вести.

— Подкрепление! Подкрепление прибыло!

Я отчётливо помню, как солдаты решили, что радиста контузило снарядом, из-за чего одаривали его жалостливыми взглядами. Но потом мы увидели нечто невероятное. У нас даже не было времени это обдумать.

Хотя ещё точнее, мы услышали это.

— Отечество, любовь моя, будь покойно.

По каждому каналу на огромной территории звучали слова, настолько мощно, что их мог услышать даже рядовой солдат без магических способностей.

Облака пыли затмевали небо; казалось, грязь поглотила всё поле боя, но раздающийся над этим хаосом голос был на удивление спокоен.

Неудивительно, что мы на мгновение подумали, что, возможно, сошли с ума — настолько нереальным это казалось.

Это был код подкрепления. Мы качали головами, думая, что подмога не может быть реальной, что она, должно быть, просто массовая слуховая галлюцинация.

— Отечество, любовь моя, будь покойно.

Но нам не послышалось, и мы не сошли с ума; кто-то действительно повторял эти слова на официальном языке Империи. И это был одноразовый пароль, сообщающий, что они друзья, а не враги!

— Стражи Рейна! Вы верны! Вы нерушимы! Вы верны! Вы нерушимы!

Радист выкручивает сигнал на максимум, и ответ из блиндажа содержал в себе столько радости, сколько я не слышал больше никогда. Поток слов, доносившийся из радиопередатчика пулеметного отделения, навсегда запечатлелся в моих барабанных перепонках.

Все мы — и в особенности радисты — всегда смеялись над тем, какие глупые коды они придумывают. Но сегодня, только в этот раз, те слова стали настоящей отрадой. Широковещательная интерференция, на которую способны только маги, и никто больше. Это были элитные маги Имперской армии.

На счастье, они не знали, что их спасители, их подкрепление, было крайне опасно и могло принести полное уничтожение своим союзникам.

Она якобы была на их стороне, но даже руководство Имперской армии относилось к ней как к богу смерти. Это был батальон из помешанных на войне людей, и они прибыли на поле боя.

Продираясь сквозь туман из облаков и орудийного дыма, вся на нервах и сытая всем этим по горло, Майор Таня фон Дегуршаф, никак не показывая своих чувств, ведёт свое подразделение быстрого реагирования в сектор D-5 опознавательной зоны Рейнской воздушной обороны.

— Код подтвержден. Это 203-й батальон воздушных магов, позывной «Пикси». Мы в пути. Прибудем через 160 секунд.

Таня не особенно любит окопную войну. Единственная работа, которую я ненавижу больше, — это плясать на задних лапках для пропаганды.

Превратившись в девочку, я столкнулся с раздражающими армейскими устоями, где предпочтение отдаётся мужчинам. Одной мысли о том, что моё продвижение по службе однажды упрётся в невидимый стеклянный потолок, достаточно, чтобы погасить во мне любое желание вести себя по-девичьи ради пропаганды. А окопная война попросту слишком опасна.

С другой стороны, кадровая система Империи в основном опирается на принципы меритократии, так что я более или менее доволен ей.

Поэтому, несмотря на опасность, когда она мчится на поле боя, повторяя каждый изгиб земной поверхности, чтобы сохранять минимально возможную высоту, Таня по крайней мере довольна, что её ценят.

Тем не менее ей предстоит пересечь область, усеянную отработанными гильзами, и атаковать позиции вражеской артиллерии несмотря на поднимающийся к небу дым. Даже если ей полагается доплата, как за выполнение задания на передовой, чувствует она себя не лучшим образом.

— Бойцы, в этом бою вы будете силами прикрытия. Подготовьте противопехотные средства, диффузионные взрывные формулы, оптические приманки и защитные оболочки против пуль. По желанию можете вступать в бой против вражеских магов и летательных аппаратов, — крепко сжимая свою винтовку и вычислительную сферу, Таня сухо отдаёт указания солдатам.

Быть силами прикрытия — для командира та ещё морока. Если начнём стрелять не в ту сторону и разбомбим собственные войска, то в итоге сами станем мишенями для наземных позиций.

Окопы и позиции построены таким образом, чтобы ограничить возможный урон, но даже так никто не обрадуется, если его «случайно подстрелят». Только США разрешено проводить неизбирательную бомбардировку всего подряд. Я немного завидую их свободе действий, чтобы однажды: «Ой!», — разбомбить китайское посольство в Белграде.

[П/П: Китайское посольство в Белграде — один из эпизодов войны НАТО против Югославии, произошёл 7 мая 1999 года.]

Если отбросить эти мысли, то единственный приемлемый подход для нашей вспомогательной миссии — сократить дистанцию с врагом и разнести его. Чтобы это получилось, следует лететь как можно быстрее и на минимальной высоте, чтобы провести скрытную атаку.

Но это теория. Те же, кто сейчас непосредственно занимается этим, могли бы сказать, что с них хватит. Лететь на большой скорости прямо над землей — сомнительное удовольствие.

Хотя я смог избежать неприятностей, связанных с потоплением лодки Содружества, в итоге мне всё же не повезло оказаться на Рейнском фронте.

— КП, это Пикси. Укажите цель.

— Пикси, вас понял. Уничтожьте вражескую артиллерию, ведущую огонь по ротам G и H.

— Вас поняла. Хочу попросить вас организовать пять минут огневой поддержки на подавление, начиная с этого момента. Мы разберёмся с ними за это время.

И все же я рад, что на таком поле боя Тане удалось сохранить степень самостоятельности, закономерно присущую обладателю штурмового значка «Серебряные крылья». Например, я могу свободно выбирать цели.

Может, находиться на тыловой базе — это не предел мечтаний, но всё же гораздо лучше, чем купаться в грязи, выполняя приказ оборонять позицию, и в хаосе боя оказаться жертвой очередного обстрела.

Хотя наше место дислокации едва ли можно назвать тыловой базой. Питание — это не стандартные окопные пайки, а настоящая горячая еда. Кроме того, ситуация с утилизацией отходов, простите за бестактность, тоже гораздо лучше. Для этой войны наступила лишь первая весна, а воздух при полёте на малой высоте воняет так сильно, что можно предположить, будто солдаты не просто не выполняют предписания гигиены, а делают прямо противоположное.

Как культурный человек со здравым понятием о гигиене, каким я был до попадания в окопы, превращения в маленькую девочку и всего такого, могу сказать, что это труднопереносимая среда. Примерно так же плохо, как оказаться на борту подводной лодки, погрузившейся в неработающий туалет.

Вместо этого у меня есть работа, соразмерная моему жалованью, — расстреливать с неба полевые орудия, защищённые слабеньким зенитным огнем.

И пока не прибыли вражеские маги-перехватчики, мы всё равно что находимся в тире, полном замечательных мишеней. Я хочу набрать как можно больше очков, чтобы заработать себе отпуск. Пусть меня послали сюда в наказание, но если нет никаких особых обстоятельств, мне должны позволить воспользоваться своими законными правами.

Я хочу поскорее перейти на безопасный пост где-нибудь в тылу.

— Пять минут? Этого не хватит даже чтобы подавить зенитный огонь, не говоря уже об артиллерии.

В конце концов, даже задание огневой поддержки, сравнительно безопасное для фронта, заставляет нас идти на немалый риск.

Например, отделение наблюдателей решило помочь нам по собственной воле. Раз они выполняют для нас роль проводников, значит, ситуация не из лучших. Обычно наблюдатели занимаются тем, что отслеживают огневое поражение. Если у них нашлось для нас время, значит, союзной артиллерии не так много, как хотелось бы.

Если мы активируем свои защитные магические оболочки и полетим вперёд в противоназемном штурмовом строю, то, по крайней мере, не попадём под шальной огонь своих.

Если же кто-то очень невезучий словит прямое попадание, то благодаря новой модели сферы он сумеет избежать смертельного урона. Более того, на тренировках каждая собака должна была научиться противодействовать артиллерийскому огню.

— Это не проблема. И не беспокойтесь о нас — продолжайте стрелять даже после того, как мы начнём атаку.

В конце концов, следить за воздушной обстановкой при атаке наземных целей — это работа командира. Когда одно подразделение наносит удар, другое обязано прикрывать его — это основа воздушного боя.

Уверен, мне не нужно объяснять, что, оказывая союзникам поддержку, собственный шанс попасть под шквальный огонь снижается до мизерных величин. К тому же я наконец могу набрать высоту. Вырваться из этого липкого, густого воздуха даже немного приятно.

Как бы то ни было, настроение майора фон Дегуршаф значительно улучшается, когда она покидает опасную зону.

— Лейтенант Серебряков, у нас будет пять минут дружественного огня поддержки. После всех наших тренировок против артобстрелов я в жизни не поверю, что в моем батальоне найдутся тупицы, способные словить союзный снаряд.

— Поняла вас.

Честно говоря, мне все еще неловко называть свою сущность «она», но сейчас на лице этой маленькой девочки играет редкая улыбка. Она не обращает внимания на несколько натянутое качество ответа и, отметив, что пора работать, начинает бодрое движение по восходящей траектории. Поскольку мы будем атаковать наземные цели, не придётся подниматься совсем высоко, на сильный мороз — и это тоже чудесно.

В результате майор Таня фон Дегуршаф заметно приободрилась. Выражение её лица расплывается в ухмылке.

Именно эта сцена врезается в память бывшему солдату, который тогда наблюдал за ней. Сколько уже лет прошло?.. А его воспоминания о том времени по-прежнему ясны как день.

Приятно удивленные новостью о подкреплении, мы решили, что всё может закончиться хорошо. Возможно, уровень угрозы для нас немного снизился, но даже в этом случае ослаблять бдительность было всё равно что подписывать себе смертный приговор. Никто не хотел превращаться в безмолвный труп.

Поэтому наша рота разумно воспользовалась появившимся дополнительным временем. Погибших отнесли в сторону, а для раненых приготовили носилки. Также мы успели заменить изношенные пулемётные стволы. Однако мы, к нашему ужасу, обнаружили, что хотя в тылу наверняка хватает столь необходимых нам стволов, логистам, по всей видимости, не хватило рабочих рук, чтобы доставить их на линию фронта.

Когда моему отряду сказали прислать кого-нибудь, меня призвали расплатиться за проигрыш в священной игре под названием «карты». Другими словами, мне сказали: «За тобой должок!». Если подумать, мне кажется, что карты тогда просто издевались надо мной. Либо же я не углядел, как ловко жульничают мои товарищи по роте. К сожалению, теперь этого уже не узнать…

Но в те времена, когда я, ворча, полз к опорному пункту, мне не являлись теперешние сны. Я договаривался с важным унтер-офицером из материально-технического обеспечению, и в итоге застрял.

Люди склонны думать, что в тылу безопасно, но на Рейнском фронте в то время безопасность была иллюзией.

Минимальное расстояние между позициями противоборствующих сторон составляло всего несколько десятков метров. При желании можно было поиграть с врагом в гляделки. Поскольку траншеи располагались настолько близко друг к другу, риск случайно попасть в своих был слишком велик, и обстрелы проводились с большой осторожностью.

Даже если ситуация вынуждала вести артобстрел, артиллеристы ненавидели такие вот опасные цели, где был высокий шанс задеть союзные войска. Будь то Империя или Республика, всех нас объединяло желание избежать стрельбы по своим же позициям.

Вместо того чтобы бомбардировать собственные позиции, стреляй врагу за спину, даже если это повысит шанс промаха. Это был здравый смысл для обеих сторон, так что если ты успевал следить за снайперами, миномётами и стрелковым огнём, то сохранял кое-какие шансы отложить встречу со смертью.

Но мне следует добавить, что артиллеристы нередко ошибались в расположении линии фронта или в неразберихе путали дружественные и вражеские войска. Однажды я был на позиции, почти захваченной армией Республики, и стал свидетелем того, как вся штурмовая группа в одно мгновение погибла под огнём своих же. Мы ещё представили вражеских артиллеристов к награде в качестве шутки в местной газете: «Выражаем восхищение меткостью артиллерии Республики, внесшей огромный вклад в победу Империи».

Вот поле боя, на котором мы сражались, но была одна причина, по которой тыл считался чрезвычайно опасным местом.

Радиостанции. Любое мощное радиоизлучение — это, очевидно, вражеский штаб или опорник. И для любого новичка достаточно одного раза, чтобы развеять все иллюзии о безопасности «надёжных» подземных фортификаций.

Если обстрел фронтовых позиций не приносит результата, возьми на прицел вражеские коммуникации — по крайней мере, это считалось разумным подходом. Против тяжёлых бронебойных снарядов блиндажи были почти бессмысленны.

Вот ты прячешься в укрытии, а в следующую минуту на вас обрушиваются артиллерийские снаряды, и — конец. Смерть под завалами от удушения — весьма незавидная участь. Никто не хотел спускаться к связистам в блиндаж.

В то время они были настолько опасны, что было запрещено держать связь в одной точке более сорока восьми часов. Прямых указаний не было, но все этого избегали.

Однако, несмотря на опасность, без радиостанций было не обойтись. Невозможно управлять такой большой армией лишь семафорами да рупорами. В условиях тумана войны беспроводные технологии доказали свою эффективность, поэтому неудивительно, что армии продолжают полагаться на них и сейчас.

Вслушиваться в поток сообщений было любимым делом не только радистов, но и любых солдат, изголодавшихся по слухам, поэтому я по привычке держал ухо в остро, как вдруг услышал это. Нечто настолько невероятное, что сперва подумал о том, не повредился ли мой слух в пылу сражения.

— … я в жизни не поверю, что в моем батальоне найдутся тупицы, способные словить союзный снаряд. Прежде всего нам следует сосредоточиться на контроле и сдерживании противника.

Командир просит, чтобы по ним стреляли? Я покачал было головой, думая, что произошла какая-то ошибка, как вдруг...

«КП — Пикси-01. Это же фугасные снаряды с дистанционными взрывателями для воздушного подрыва!

— Пикси-01, вас поняла. Ничего страшного.

Несмотря на помехи, я уловил, что её голос звучит бодро. У меня хороший слух, как для нынешнего возраста, и то был единственный раз, когда я в нём усомнился.

Более того, она казалась взбудораженной. Её послание было тревожным, но тон голоса — почему-то — легкомысленным. Голос из радио определённо принадлежал человеку, получающему удовольствие. Она не переживала о возможном попадании воздушного снаряда. Её совсем не волнует, что шрапнель будет сыпаться как дождь?

Не сговариваясь, мы с сержантом, которого я даже не знал, посмотрели друг на друга. Мы потребуем от нашей артиллерии обстреливать своих же магов? Я не мог в это поверить. Если бы артиллеристы попали по дружественным войскам, это бы не сошло им с рук. Но даже избежав наказания, это бы не отменило факта, что они убили своих.

— …Она серьёзно?

— Не может быть. Почему маги её слушаются?

Либо Бог — тот ещё говнюк, либо у него есть какой-то дальновидный замысел, о котором мы, смиренные овечки, даже не можем помыслить. Она была серьёзна.

В случае дружественного огня невозможно было определить, кто из солдат поразил не ту цель, поэтому разбирались без лишнего шума. Это были досадные случайности, которые обычно замалчивались.

Но совсем другое дело, если артиллерия обстреливает по наводке область, где находятся свои же подразделения. Их репутация будет уничтожена. Никто не простит стрельбу по собственным войскам, даже если это был приказ.

— Майор, а вы точно?..

— Не волнуйтесь о нас. Продолжайте обстрел.

Еще больше воодушевления. Меня испугало, что по радио передают такое хорошее настроение. По правде, сейчас я уже не могу сказать, чего именно испугался.

Страх оказаться под многочасовым обстрелом, затаившись в окопе и отчаянно молясь о своём выживании. Ужас и желание вовсю заорать: «Избавьте меня от этих страданий!»

То, что способен понять лишь человек, испытавший это на собственной опыте. Было что-то ненормальное в том, чтобы игнорировать страх обстрела.

Мне не было так страшно, даже когда по нам работали снайперы. У меня мороз пошёл по коже. Казалось, всё тело промерзло до костей.

«Что это за холод?..»

— Пикси-03 вызывает Пикси-01! Фиксирую множественные сигналы маны! Две группы вражеских магов размером с роту направляются сюда! Время до контакта — шестьсот!

Помню, как прозвучавшее предупреждение вернуло меня в себя. Радист судорожно передавал информацию о противнике на другие пункты связи.

Это было либо новое вражеское подразделение, либо отряд перехватчиков — часть повседневной жизни на Рейнском фронте; признаюсь, я почувствовал странное счастье от возвращения к норме после пережитой аномалии.

Я вспомнил, что должен взять запасные пулемётные стволы с боеприпасами и вернуться на огневой рубеж, пока в окопе связистов было ещё относительно спокойно. В таком случае, не пора ли мне поблагодарить сержанта и бежать обратно вместе с запчастями?

Я определённо услышал из рации щелчок языком и вздох — да, из той самой рации, откуда мгновение назад доносился бодрый голос.

— Первая рота, за мной. Приготовиться к бою против магов. Этим придуркам не назначен приём, поэтому мы отошлём их восвояси. Остальные — займитесь артиллерией, а как закончите — присоединяйтесь к нам.

Слова её звучали подобно бурану, как будто в них вселился природный дух. Вы же знаете, что они могут вселяться в слова? Это была известная байка на поле боя, о которой, впрочем, лучше не знать. Может, для понимания будет проще сказать, что это напоминало дьявола, вразнобой читающего пророческие письмена.

Иными словами, хаос.

— Пикси-01 — КП. Мы встретим прибывающих вражеских магов, но первоначальный план остаётся без изменений. Можете не обращать внимания на воздушный бой.

В обычной ситуации это прозвучало бы снисходительно и самоуверенно. Наверное, тем, кто был под началом этого командира, просто не повезло. Но перебирая воспоминания в голове, я не могу удержаться и не воскликнуть: «Ты чудовище!»

Герой, звезда, выдающийся офицер-маг. Вы, майор, были великим человеком, а для нас, имперских солдат, служивших на Рейнской линии — почти что богом.

— Новый командир, у которой много маны, и только? Видать, ей жить надоело, — к сожалению, того, кто произнес это замечание, уже нет в живых.

— Пикси?.. Я вроде слышал о ней от ребят из Великой армии. Говорят, что она бог смерти.

Слухи от тех парней, считавших, что немного знакомы с личностью майора фон Дегуршаф, оказались правдой. Да, она божество — безмерно могущественное, повелевающее жизнью и смертью.

— Теперь здесь стало веселее, бойцы. Вам же весело, верно?

Её слова, наполненные леденящим гневом, пронеслись над окрестностями, словно она собиралась привлечь к себе всю враждебность противника, как мотыльков на пламя.

Майор фон Дегуршаф обнажила клыки. Это вызвало неистовый ответ.

Республика охотилась на дьявола. Другими словами, всю человеческую мудрость они посвятили убийству бога смерти. Боги не умирают, но что насчёт тех, кому не повезло оказаться рядом?

...Они были правы, называя ее богом смерти.

Она убила врагов, а враг убил наших. Затем благородный майор, бросив взгляд на лежавшие в грязи трупы, улетела прочь.

Твою же мать.

24 ФЕВРАЛЯ 1925 ГОДА ПО ВСЕОБЩЕМУ ЛЕТОИСЧИСЛЕНИЮ, ПРИГОРОД ИМПЕРСКОЙ СТОЛИЦЫ БЕРУН, ВОЕННЫЙ СУД ИМПЕРСКОЙ АРМИИ

Таня считает, что армия, в конечном счёте, — это государственный инструмент насилия. Какие бы риторические изыски вы ни пускали в ход, его фундаментальная природа от этого не меняется. Те, кто возмущается и спрашивает: «Что вы подразумеваете под инструментом насилия?», — либо не понимают, что такое армия, либо очень хорошо понимают избирателей.

Каким бы ни было определение, армию необходимо контролировать. Независимо от того, насколько надежными кажутся члены организации, их нужно держать в узде.

Армия Императора, защитники Империи, авангард народа, щит нации... Даже Имперская армия, осыпаемая подобными похвалами, не является исключением.

Имперские подданные гордятся своими солдатами. Именно поэтому любое отклонение от этого идеала всегда воспринимается в штыки.

Одно из основных требований вооружённых сил Империи — это чтобы солдаты и офицеры были образцовыми гражданами. Это распространяется на всех солдат, вплоть до рядовых.

Естественным следствием этого является то, что к поведению офицеров предъявляются особые требования. В мирное время оно даже важнее, чем ваши качества как солдата. В результате военное руководство питают маниакальную любовь к правилам, а если вы их нарушите, вас ждет военный трибунал.

Любому из офицеров было бы стыдно попасть под трибунал. Но это относится к мирному времени. В настоящий момент мирная эпоха, где во главу угла ставились честь и правила, осталась в прошлом.

Теперь мы на войне. И вопросы, рассматриваемые в военных судах, относятся к тому, как солдаты и офицеры выполняют свой долг перед Родиной.

Руководствуясь военной логикой, трудно не заметить, что в данном случае офицер, просто выполнявший свой долг, оказался втянут в международную политическую сделку, вызванную ненадлежащим законодательством.

С другой стороны, в плане внешней политики... Несколько высокопоставленных офицеров и большинство дипломатов рвут на себе волосы.

«Пожалуйста, подумайте о политической компоненте!», — требуют они.

«Вы собираетесь сделать козлом отпущения офицера, который просто выполнял свой долг?»,— отвечают им.

Противоборство этих точек зрения создает в зале суда опасную атмосферу.

Здесь мы можем увидеть процесс, проходящий в соответствии с законом.

— Майор фон Дегуршаф, суд принял решение о закрытии вашего дела, — юрист, исполняющий роль судьи, встает и зачитывает решение в окружении леса из терний, образованного взглядами людей в костюмах и, в меньшей степени, мундирах.

«Они замяли моё дело».

Принятый компромисс позволяет им отклонить иск, заявив, что для него нет оснований; они уходят от судебного решения, утверждая, что дело технически не соответствует критериям, нужным для его рассмотрения.

Действующему судье не остаётся ничего, кроме как зачитывать решение с выражением лица француза, которому три вечера подряд подавали лучшие в мире блюда альбионской кухни. Обеим сторонам нужно сохранить лицо, но если их позиции явно противоречат друг другу, то выход один — сублимация. Другими словами, они решают не принимать никаких решений.

— Нападение на судно нейтральной страны и его потопление было досадной случайностью.

Добавив в конце лишнюю фразу, судья выражает свое сожаление по поводу случившегося. Всем присутствующим в зале суда ясно, что он вставил эту фразу, чтобы сгладить впечатление.

Для Тани, это долгожданный консенсус. Она знает, что человеку, который следует правилам организации, не грозит дисциплинарное взыскание, если только он не сделает что-то ей во вред.

Группа из Министерства иностранных дел была готова к такому решению. Они шли в зал суда с мрачной мыслью, что армия, скорее всего, не позволит трибуналу принять решение, которого они хотели, но... Они понимали. Правда, от этого понимания их взгляды, которые они бросают на Таню со своих мест на галёрке, сжимая кулаки не становятся менее колкими.

Между тем, будучи Таней, мне кажется, что ловить на себе эти убийственные взгляды, как будто она убила их родителей, было довольно несправедливо. Конечно, я понимаю, о чём думают дипломаты из Министерства иностранных дел. Им очень нужен козел отпущения, чтобы задобрить общественное мнение в Содружестве.

К худу или к добру, поскольку МИД мыслят категориями целых государств, интересы отдельного человека стоят для них на несколько ступеней ниже, чем интересы государства.

«Признаться, это раздражает».

Таня хочет испустить тяжёлый вздох, но, учитывая, что они и так еле держатся, она решает, что держать рот на замке — более разумный план.

— То, что международные отношения пострадали от этого несчастного случая, является неоспоримым фактом, но в свете данного прецедента, а также существующих законов и уставов, хотя мы морально обязаны поднять вопрос о халатности майора фон Дегуршаф, суд полагает, что с точки зрения юридических полномочий этот вопрос находится вне его юрисдикции.

Зачитанное им заявление декларирует, в некотором роде, двусмысленную позицию. Говоря о моральных обязательствах и прочем, судья окольными путями даёт понять, что трибунал намерен уйти от ответственности при помощи бюрократического ответа, заявляя, что этот вопрос не входит в их юридические полномочия. При этом Тане, как и любому присутствующему, предельно ясно, что не рассматривать её дело равноценно признанию отсутствия вины.

— Кроме того, принимая во внимание законный характер полученных майором фон Дегуршаф полномочий, мы признаем, что в тот момент её свобода действий была в значительной степени ограниченной, тогда как она действовала в точном соответствии со своими приказами. Таким образом, мы принимаем решение прекратить рассмотрение этого дела.

Но похоже, что Генеральный штаб или кто-то из верхов оказал на них давление. Даже для Тани последняя фраза стала удивительным, но приятным дополнением.

Она усмехнулась. Её блестящие губы сами собой искривились в слабой улыбке. При таком раскладе её уж точно ни в чём не обвинят.

Но в зале суда эта девушка, находящаяся в эпицентре водоворота — единственный человек, выглядящий довольным. На фоне большинства, которое старательно пытается подавлять свои эмоции, улыбчивая подсудимая не может не привлекать внимание — тем более, что это майор фон Дегуршаф, известная своей безэмоциональностью.

— По вышеупомянутым причинам мы отменяем приказ о содержании майора фон Дегуршаф под стражей, —  все вовлечённые лица предпочитают не упоминать, что данная мера вовсе к ней не применялась.

Однако, увидев её улыбку, многие из присутствующих начинают задумываться, а правильно ли они поступили. Но решение уже принято. И превосходного мага, который так нужен на фронте, наконец освободят из-под стражи... в точности соответствуя ожиданиям Генерального штаба.

Рейнский фронт не терпит промедления.  Ограничивать действия такого сильного мага по политическим причинам — недопустимо.

Им позволено определять приоритеты в распределении снарядов и других припасов для Великой армии, но не магов?

Если бы им не ставили палки в колёса, поводов для беспокойства было бы куда меньше.

«Дайте нам магов! Хотя бы одного!»

Когда с передовой доносятся подобные мольбы, у Генерального штаба нет не возможностей, ни права позволить Именованной протирать штаны. Да и как иначе? Будь у них такие возможности, война бы уже давно закончилась победой Империи.

«Она нужна на Рейне. Без вариантов».

Одной этой причины было достаточно, чтобы исход дела оказался предрешён. Но прояви она халатность на самом деле, всё могло быть совсем иначе.

Согласно нормам военного и международного права, я угрожал подводной лодке неизвестной национальности, которая либо нарушила установленные правила, либо отклонилась от них. К сожалению, происшествие было вызвано предупредительными выстрелами, сделанными в соответствии с процедурой, которые были разработаны без учёта особенностей подводных лодок.

Если бы при исполнении была допущена хоть одна ошибка, дипломаты, вероятно, смогли бы добиться сурового наказания, которого они так хотели. А если ошибок не было? Правильно — если нет оснований для жертвоприношения, то, как вы думаете, что произойдет?

Если бы они намеревались применить ко мне дисциплинарное взыскание при таких обстоятельствах, это обернулось бы всеобщим скандалом для всех — от служащих МИДа и людей из армии и флота, разработавших правила, до самых важных шишек министерства иностранных дел. Значимость моих военных заслуг только усложняли положение.

«Я перспективный маг и обладатель штурмового значка «Серебряные крылья». Другими словами, они не могут позволить себе от меня избавиться».

И Танин анализ верен.

Железнодорожный департамент, Вспомогательный корпус, Оперативный отдел Генерального штаба и даже Технологический отдел оказывали давление, пусть и неофициальное, на офицеров-юристов. Человек, отвечающий за практические вопросы в каждом департаменте, напрямую обращался к ним и намекал, что они глубоко обеспокоены вероятностью, что репутация выдающегося офицера может оказаться испорчена. Вероятно, это было настолько сильное давление, что сотрудникам юридического отдела стало не по себе.

Я настолько важен, что несколько отделов объединились для моей защиты. Не то чтобы кто-то прямо угрожал мне, но те ожидания, которые возлагают на меня многочисленные военные организации, вынуждают юристов как минимум прислушаться к ним.

Таким образом, военные юристы (не без труда) сумели обставить всё так, будто учли обстоятельства дела и пришли к заключению. Хорошая работа.

Но это лишь изнанка вопроса. Кто-то, имеющий непосредственное отношение к делу, мог бы выразить протест, но для стороннего наблюдателя ничего бы не изменилось.

С точки зрения международного права вопрос между Империей и Содружеством официально улажен. Это была досадная случайность. Империя выражает сожаление, Содружество заявляет, что надеется на предотвращение таких инцидентов в будущем, и каждая сторона тыкает на другую, возлагая на неё большую часть ответственности.

...Вдобавок ко всему, могу сказать прямо, власти Содружества с удовольствием подстрекают подобные толки.

«Имперская армия — зверьё».

Для любого, кто разбирается в геополитике, их действия вполне естественны. Очевидно, что произойдет, если Империя разгромит всех своих противников на континенте. Столкнуться с одной громадной страной было бы сущим кошмаром. Поэтому, если народ не одобряет войну, логично, что власти попытаются его расшевелить.

И вот, происходит событие, несчастный случай, идеальный сюжет для пропаганды. Будь она триста раз грязной, это никому не мешает подначивать общество к антиимперским взглядам. А читать в газетах детальные юридические дискуссии по теме — это слишком сложно.

Официально, обе страны объявляют это событие несчастным случаем и говорят о нём как о досадном недоразумении.

Официальная позиция обеих сторон сводится к тому, что коммуникационное и навигационное оборудование подлодки Содружества с самого начала было неисправно и вышло из строя, поэтому субмарина заблудилась в имперских водах, не смогла выйти на связь с подразделением имперских магов, ведущем дозор в этом районе, и начала учебное погружение в рамках плановых учений. Затем, в результате предупредительных выстрелов, сделанных в соответствии с законами военного времени, на корпус субмарины обрушилось огромное давление воды. Получив тяжёлый урон, подлодка попыталась выполнить аварийное всплытие.

Затем каждая из сторон, косвенно намекая на чужую вину, делает двусмысленный вывод, что в результате спасательной операций, проведенной имперскими магами, многие раненые члены экипажа получили помощь в имперском госпитале, но тем, кто получил серьёзные травмы, помочь не успели, и часть из них погибла. Также было подтверждено, что аварийные механизмы не сработали вовремя, и субмарина затонула из-за множественных пробоин в корпусе. Наконец, обе страны согласились, что людские жертвы — это очень печально, и согласились обсудить, как не допустить повторения таких происшествий в будущем.

В общем, синопсис истории звучал так, что это было скорее кораблекрушение, чем нападение. С политической точки зрения это означает, что обе стороны признают свои ошибки, и соглашаются вместе работать над поиском средств для предотвращения подобных инцидентов в будущем.

Но при желании Содружество могло нарисовать куда более простую картину.

«Империя потопила нашу подлодку».

Этого более чем достаточно, чтобы взбудоражить общественность, всё равно что подлить бензина в уже дымящийся костер. Именно поэтому Министерство иностранных дел Империи так стремится избежать дальнейшего ухудшения ситуации.

Нет, если говорить ещё точнее — все знают. Все знают и понимают, что на данном этапе перед всем миром стоит вопрос: позволят ли другие державы, чтобы Империя победила в войне и стала мировым гегемоном, или вмешаются ради соблюдения баланса сил?

Так что это была лишь отговорка — не больше и не меньше. В действительности, все уже подготовились. Любому, кто способен мыслить, всё уже очевидно.

Политики как в Империи, так и в Содружестве понимают, что столкновение между их странами — лишь вопрос времени.

Поэтому решение вопроса майора фон Дегуршаф, одного маленького офицера-мага, не является первостепенной задачей.

Всё упирается в политику. Но верно и то, что присутствие майора несколько осложняет ситуацию — и как раз поэтому её отправили на Рейн. Можно сказать, генерал-майор фон Зеттюр и генерал-майор фон Рудерсдорф настаивали на её отправке на запад как раз затем, чтобы сбить градус напряжения.

«Как бы то ни было, теперь все и каждый хотят отправить меня и моих солдат на запад», — усмехнулась Дьявол Рейна.

И положение на том фронте стало ещё более адским.

5 АПРЕЛЯ 1925 ГОДА ПО ВСЕОБЩЕМУ ЛЕТОИСЧИСЛЕНИЮ, РЕЙНСКИЙ ФРОНТ

Жизнь, где артиллерийские снаряды подают вместо завтрака. Проснуться и обнаружить, что друг, который спал рядом с тобой, мертв, — это событие, которое постоянно случается на передовой. Расслабься в окопе хоть на секунду — и заплатишь за это самым дорогим. Вот почему нужно улыбаться, сохранять здравый рассудок и следить за своим здоровьем. Говорят, что нельзя вести войну с улыбкой, но войны без улыбок опасны.

«Когда солдаты теряют способность улыбаться, это плохой знак. В такие моменты нужно следить за тем, чтобы они не пили слишком много. Если не хочешь стать жертвой снайпера, придётся также отказаться от сигарет».

Когда эта мысль приходит ей в голову, Тане хочется похвалить себя за отсутствие желания выпить, хотя конфискованного алкоголя у неё хоть отбавляй. Единственные во всём батальоне, кто, несмотря на отсутствие пайков, получают достаточно выпивки и табака, — это я и лейтенант Серебрякова. Должно быть, кто-то заботится о нас: нам даже дают игральные карты и конфеты.

Покачивая головой и размышляя о том, что девушки, на удивление, куда лучше приспособлены к окопной войне, Таня в очередной раз убеждается, насколько сурова жизнь на передовой. Даже самые преданные своей стране солдаты могут стать предателями, если у них отберут карты — один из немногих способов убить время. Десятки тысяч солдат на линии фронта пребывают в крайне уязвимом ментальном состоянии.

Даже самый мирный день в окопах приносит с собой вероятность, что по тебе прилетит. И вечно мрачная погода с периодическими дождями. За исключением случаев, когда приходится разбираться со снайперами или вести огонь на подавление, мы можем просто отлёживаться в грязи и сырости, но, вероятно, нам это сходит с рук только потому, что маги находятся в чудовищном дефиците.

Да, у нас есть определённая свобода действий, чтобы время от времени побыть в тылу и устроить себе передышку. Зато, когда мы возвращаемся на фронт, нам приходится работать гораздо больше обычного.

В солнечные дни видимость хорошая, и мы ведём сражение в масштабных, яростных битвах, где пролитая кровь требует ещё больше крови. В этом мире количество используемых снарядов дошло до того, что одна дивизия за день расходует тысячу тонн железа. Как там говорят, «артиллерия вспахивает, а пехота продвигается»? Это правда лишь наполовину, потому что продвинуться мы не можем.

К настоящему моменту и матчасть, и людей используют так, будто они ничегошеньки не стоят; чем больше Таня об этом думает, тем более странным кажется ей текущее положение, тем сильнее хочется выразить свой протест. Это такое огромное расточительство, что большего и представить нельзя. Даже я считаю, что о человеческих ресурсах следует заботиться лучше.

Солдатам выдают повестки и призывают в армию, тратятся на их обучение, экипировку и питание, а затем отправляют на войну, где каждый боец на вес золота. И всё же командование распоряжается ими там, будто урвало бойцов по большой скидке на оптовой распродаже. Конечно, в армии не проводят собрания акционеров, но всё же удивительно, что нас никто не критикует за такое отношение.

Наша артиллерия ведёт огонь с таким остервенением, что хочется потратить часик времени и допросить их с пристрастием на тему того, сколько отката они получают от Группера за исключение слова «бережливость» из своего лексикона.

[П/П: Группер — предположительно, отсылка на Альфреда Круппа, создателя одного из крупнейших промышленных концернов Германии, который в годы ПМВ был ключевым производителем орудий и боеприпасов.]

 Тане не нужно мнение уважаемого начальства, чтобы осознавать важность огненного вала.

Но она считала, что им следует по крайней мере сократить расходы. В тылу царит страшная неразбериха: например, зачем брать на вооружение семь или восемь видов одних только железнодорожных орудий?

Я даже не заикаюсь о привычных 200-мм орудиях. Зачем, просто зачем создавать разнообразие среди железнодорожных 800-мм пушек, используемых тысячами людей? Как человек, имевший презренный опыт общения с одним из имперских инженеров, я подозреваю, что они сделали это просто потому, что захотели. Во всяком случае, я бы не удивился, будь всё именно так.

И всё же, неужели в армейских верхах нет людей, знакомых с преимуществами массового производства?

Столкнувшись с этим в жизни, я начинаю понимать, почему военно-промышленный комплекс любит войну.

По этой же причине Япония процветала во время Первой мировой войны. То же самое касается «специальных закупок» во время Корейской войны.

[П/П: Во время войны в Корее (1950-1953) Япония являлась главной тыловой базой коалиции, воевавшей на стороне Южной Кореи.]

Когда потребители расходуют товар с такой огромной скоростью, продажи определённо идут в гору: идеальный пример спроса и предложения. Рынок настолько привлекателен, что мне почти хочется открыть частное военное предприятие.

«До чего бессердечно. Если собираются расходовать нас таким образом, им бы следовало хотя бы повысить нам зарплаты. У них есть деньги, чтобы засыпать Республику дождём из снарядов, которые, между прочим, стоят немалых денег. Могли бы хоть немного подумать о благосостоянии сотрудников. Мне бы хотелось получать больше, чем просто конфеты и закуски».

Таня погрузилась в совершенно нормальные для рядового сотрудника мысли, как вдруг лейтенант Серебрякова прерывает её размышления сообщением из штаба.

— Майор, мы получили известие, что во фронтовой штаб прибыли новые маги. Они просят вас заглянуть на минутку, чтобы отдать распоряжения насчёт них…

 — Новые маги?.. Даже если бы я хотела пополнить батальон — мы ведь никого не потеряли? — выбывших нет. Таня намерена и дальше следовать своему бережливому подходу, поэтому ей неясно, каким боком новобранцы относятся к её батальону. — Ты уверена, что их не прислали по ошибке? Или, может, уведомление случайно адресовали не тому подразделению?

— Я взяла на себя смелость проверить, и… ошибки нет.

Признаюсь, я в замешательстве. От меня точно не было никаких просьб о пополнении. Но лейтенант Серебрякова говорит, что всё перепроверила. Таня вынуждена призадуматься. Её адъютант понимает, что батальон с нулевыми потерями не требует новых людей. Командование понимает эту логику даже лучше Серебряковой: они бы не допустили подобной ошибки.

Кроме того, мой батальон является расширенным. Для моего, как командира, звания, это максимальный размер подразделения. Трудно представить, что меня решили повысить с бухты-барахты, заодно предоставив дополнительные войска.

Единственный логический вывод — впереди нас ждут неприятности.

Но почему? Ведь я настолько хороший человек, внимательно слежу за расходами и соблюдаю правила. Если Судьба существует, она, безусловно, сволочь. Может даже быть, что она и Существо Х заодно.

— Эм, я не совсем уверена, но... до меня доходили слухи... что командование, возможно, планирует использовать нас в качестве инструкторского подразделения.

— Что? И где ты такое слышала?

— Ну, моя сокурсница из Кадетского корпуса приписана к командованию на Рейне в качестве наблюдателя. Она находится в другом секторе, но... недавно в личном письме она написала: «Я слышала, что ты будешь инструктором, молодец».

Услышав об этом, вполне правдоподобном слухе, случайно приобретённом через личную связь, Таня просит разъяснений.

— Надо сказать, лейтенант, у твоей подруги ушки на макушке. Хотя это совсем не плохо, нет.

Выходит, нам поручат инструктировать новобранцев, ещё не привыкших к полю боя... Поздновато, но, видимо, кто-то всё же заметил, с какой скоростью падает качество свежих войск. Это все замечательно, но как они пришли к выводу, что инструкторами должны быть именно мы?

— Значит, инструкторское подразделение? Если это правда… нет, при теперешнем ходе войны нас едва ли отправят в тыл. Получается, они хотят, чтобы мы обучали новичков прямо на линии фронта? — недовольно отмечает один из моих солдат.

Именно так. Новобранцы на поле боя — это мертвый груз, непригодный даже для отражения прилетающих снарядов. Честно говоря, я бы не отказался отправить их куда подальше.

Мне категорически не нужны помехи в работе, а начальство присылает мне новобранцев для обучения? Может, вы сами приедете на фронт, посмотрите, что здесь и как? И поймёте, насколько это плохая идея?

Пока эти мысли проносятся у меня в голове, к разговору подключается лейтенант Вайс.

— Невероятно. Они правда думают, что у нас за этой войной есть время нянчиться с детьми?!

Поднимается шум. У солдат нет другой возможности выплеснуть своё негодование. Что ж, они честные ребята. Как человек, сидевший вместе с ними в промозглом окопе, могу сказать, что полностью разделяю их чувства.

— Нам придётся попросить снаряды не падать рядом с ними? Кто-нибудь раньше слышал подобную чушь?

— Ну, эм, каждый когда-то был новобранцем…

И всё же осторожное замечание лейтенанта Серебряковой несёт в себе истину. Присматривать за паникующими новичками — та ещё морока, но все мы когда-то были, как они. Раз на то пошло, Таня уже сражалась на Рейне, будучи при этом нянькой.

Возможно, именно из-за этого опыта начальство решило снова подкинуть ей такую работёнку.

— Это верно. В своё время я учила тебя на Рейне, лейтенант.

— Да, майор, я до сих пор жива лишь благодаря вам.

Учитывая, что, вопреки моим ожиданиям, в тот раз мне удалось найти полезную подчиненную, возможно, нам просто следует приложить усилия и посмотреть, не получится ли откопать среди новичков ещё кого-нибудь толкового.

— Это может прозвучать грубо, но тренировки майора показались мне достаточно суровыми. Я не могу поверить, что ты…

— Хм? Что там, лейтенант Вайс? Раз начал говорить, так договаривай.

— Нет, ничего! Прошу меня извинить!

Судя по выражениям лиц моих пререкающихся подчинённых, они, похоже, сумеют позаботиться о новобранцах. Тем более, что это приказ — то есть выбора у нас всё равно нет. Таня невольно берёт себя в руки, и, смирившись, принимает новое задание.

Причина, по которой смотрит на него без оптимизма, заключается в том, что она знакома с реальностью.

Они бросают новобранцев на побоище, где, если не можешь выдержать давления от грохочущего артобстрела, можно очень легко сойти с ума. Таня наверняка будет негодовать, когда свеженький новичок закатит сцену в окопе или в жилых помещениях на базе подразделения. В последнем случае она сможет спихнуть проблемного персонажа тыловым медиком, что в случае паники на передовой… я не знаю, что мне делать.

 Ей захочется выдрать себе волосы в тот день, когда необученный новичок устроит сцену в окопах или в домике на базе. По крайней мере, если это произойдет на базе, она сможет спихнуть их на медицинский персонал в тылу, но если они запаникуют на передовой, у нас не будет на это времени. Я не знаю, что делать.

Что важнее, паника заразна. Как только один из новобранцев даст слабину, другие храбрецы, прежде стойко всё переносившие, тоже могут навести суету, и тогда я, вероятно, потеряю контроль над ситуацией. Если кто-то начнет блевать, это вызовет неприемлемую цепь тошноты среди всех присутствующих. В худшем случае у меня не останется другого выбора, кроме как навести тишину с помощью лопаты.

[П/П: «Навести тишину с помощью лопаты» — идиома, означающая заставить кого-то замолчать при помощи силового воздействия.]

Лопаты отлично подходят для воспитания новичков — можно закопать их продукты жизнедеятельности, заткнуть им рот и при необходимости закопать их самих. Где бы вы ни находились — в траншее, на базе или на кладбище — лопаты всегда сослужат вам добрую службу.

— Что ж, прекрасно. Дамы и господа, если таков наш долг, значит, у нас нет другого выбора, кроме как выполнить его, — однако приказ есть приказ, но я, к примеру, ещё не могу быть уверен, что мы действительно его получили. Такие вещи всегда нужно подтверждать. — В любом случае, сначала давайте поинтересуемся у командования. Если это правда, то нам придётся выполнить приказ, даже если будет нелегко. Давайте выложимся на полную!

Подтвердив слухи, я узнаю, хочется мне этим заниматься или нет. Если нам действительно придётся заниматься воспитанием желторотиков, нужно организовать процесс так, чтобы не избежать чрезмерной нагрузки. Таня берёт себя в руки. Да, от нас никто не ждёт, что мы будем ходить за ними по пятам и контролировать каждый шаг.

Разумеется, я знаю, что растрата драгоценных человеческих ресурсов — это дурость, которой следует избегать. Я не собираюсь поступать таким образом — по крайней мере, до тех пор, пока это «менторство» не слишком меня обременяет.

— Это майор фон Дегуршаф. Насчёт новых магов…

Таня отваживается задать вопрос, и тут же получает подтверждение.

В двух словах, наша миссия — вводить новичков в курс дела. Из телефонного разговора Таня делает вполне определенный вывод, что их обучением будет заниматься её подразделение.

Значит, первое, что нужно сделать, — как можно скорее отправить их на передовую. Я буду только рад, что моему батальону не придётся ввязываться в что-то действительно опасное.

Линия фронта покажет им реальность гораздо нагляднее, чем тысячи пояснений. Мои бойцы, судя по их реакции, согласны с этим.

«Хорошо, надо бы мне составить расписание тренировок», — вот о чём мне бы следовало подумать.

Да, именно так.

***

— Господа, добро пожаловать на Рейнский фронт!

Новобранцев перебросили куда оперативнее, чем я ожидал. Таня пребывала в полной растерянности, когда произносила слова приветствия. Когда командование делает что-то быстро, это не нормально. Это аномалия, следовательно, нужно готовиться к худшему.

В армии отсутствие хаоса в административных процедурах — это такое отклонение, которое должно насторожить вас. Припасы задерживаются, подкрепления задерживаются, но проблемы всегда прибывают по расписанию, если не ещё быстрее. Другими словами, эффективная работа командования — это плохая новость.

Вот почему даже Тане хочется рвать на себе волосы из-за группы новичков, которых на неё скинули. Она знает, что это неуместно, но не может себя сдержать, и хмурится.

Она держит мысли при себе, но… почему это пополнение настолько зелёное? Лейтенант Вайс и все остальные тяжело вздыхают, просматривая личные дела порученных им новобранцев.

Они здесь не для того, чтобы пройти переподготовку или переоснащение. Это буквально свежее мясо. Нам предоставляют сырых призывников, чьё единственное применение — пойти на фарш, и при этом дают задание: «Нет-нет, не делайте из них фарш! Сделайте, чтобы из них получились боевые стейки!»

— Я ваш инструктор, майор фон Дегуршаф.

Раз всё пришло к этому, мне, вероятно, не следовало поступать на службу в инструкторский корпус при Центральном командовании. Работа при Технологическом отделе тоже была ошибкой, а «Элиниум» 95-й модели — ещё одна причина, по которой у меня болит голова. Похоже, я не сумел как следует воспользоваться возможностями продвижения по службе, вследствие чего у меня продолжают появляться исключительно вредные связи. Таня не может не сетовать на свои обстоятельства.

— Как вы знаете, Рейн — это ад. Или кладбище, кому как больше нравится.

Она слабо улыбается, раздумывая, как бы сделать так, чтобы новички не поумирали, как мухи, в первые же часы. Для этого она откровенно описывает им, что ждёт на передовой. В их положении было бы полезно пройти побольше тренировок, полезных для реального сражения; солдат, не понимающий, что происходит на поле боя — всё равно что балласт. С другой стороны, именно поэтому кто-то решил отправить их учиться, чтобы сделать из подразделения новичков реальную боевую единицу.

— Если углубиться в тему, то перед нами чудесный Рейнский фронт, где армия Республики будет периодически рассылать приглашение на тот свет идиотам, которые решат на них откликнуться, заодно получив одним днём повышение на пару званий.

Всё же, высокий уровень потерь на рейнском фронте — это весьма досадное обстоятельство. И фундаментальная проблема. Я всего лишь майор, но при моём прибытии все старшие офицеры были заняты тем, что выдавали посмертные двойные повышений или же переводом и отправкой в тыл — для особо везучих.

Не успел я оглянуться, как оказался в звании майора — что ближе к вершине командной иерархии, чем к её низу.

О, конкуренция на Рейнском рынке труда невероятно сурова. Например, что бы сказал Дарвин? Является ли это окончательным развитием теории эволюции? Или, наоборот, областью запустения, где теория эволюции терпит крах? Это определенно увлекательный вопрос.

— Всем, кто хочет стать героем, я убедительно советую сыграть в игру с вражескими снайперами.

Время, потраченное на разговоры с идиотами, которые вас не слушают, пропадает зря. А если они ещё и болтаются без дела, используя выделенные припасы, то это безусловное расточительство.

Лучший вариант, как они смогут принести пользу, — это заставить вражеского снайпера израсходовать пулю. Если я смогу избавиться от кретинов и одновременно измотать вражеских снайперов, то это неплохая сделка.

— Остальные — делайте все возможное, чтобы не мешаться под ногами.

Что ж, если они будут следовать инструкциям, то, по крайней мере, смогут стать для нас щитом от пуль.

— Итак, джентльмены, мы, вероятно, пробудем вместе не так много времени, но давайте постараемся поладить.

Вот, пожалуй, и всё. А теперь пора выполнять работу, за которую мне платят.

***

Лопаты великолепны. Лопаты — это квинтэссенция цивилизации.

С помощью лопаты можно вырыть яму, достаточно глубокую, чтобы в ней спрятаться. А если собрать побольше людей, можно выкопать отличную траншею.

Если задаться такой целью, можно даже сделать подкоп и разнести вражескую траншею, заложив некоторое количество мин (что, впрочем, применяется не так часто).

Лопата — верный друг солдата, независимо от рода войск. А ещё — отличное приспособление для ближнего боя в окопе.

Она длиннее штыка, проще в обращении, чем винтовка, и прочнее, чем любой другой инструмент. Кроме того, лопаты очень дёшевы в изготовлении, поэтому идеально подходят для массового производства. И совершенно точно не повредят моему рассудку подобно другой используемой мной экипировке.

Вот оно, идеальное приспособление. Точка, которой человечество должно было достигнуть. Лопата — это орудие самой цивилизации.

Она не зависит от магии, поэтому оптимальна для убийств исподтишка. С помощью лопаты можно обучать тупиц, которые полагаются на магическое сканирование: «Бам!» Это незаменимый предмет для ночных рейдов. Впрочем, это отличный инструмент общего назначения, пригодный для использования в любое время суток.

— Воистину, лопата — орудие, рождённое самой цивилизацией, — шепчет Таня, когда ведёт за собой отряд с задачей пожелать врагу спокойной ночи при помощи лопат. Во время этой ночной вылазки они все перепачкались в грязи, пока, прижавшись, ползали по земле. Танина цель ясна — это часть обучения новобранцев, которых ей передали.

Для Тани нет никакой проблемы в том, чтобы заставить новичков пробираться через месиво, если так удастся вбить им в головы, что красиво выглядеть на Рейне полагается лишь трупам героев, отсылаемым в тыл. Ей не слишком хочется этим заниматься, но приказ есть приказ. И вот она, прикусив губу, нехотя ползёт во главе отряда.

Будь это возможно, она бы немедленно вернулась обратно, но пока Таня продвигается по ничейной земле. Поскольку снайперы не берут выходных ради бонусов за отменную посещаемость, она и её отряд, одетые в серую камуфляжную форму, метр за метром волочатся в направлении вражеского лагеря.

Пробираться вперёд, как мышь, нервничая и с тяжёлой стальной каской на голове — это верх унижения. Это ужасная пытка, но нам не остаётся ничего другого — только продолжать ползти по уши в грязи. Здесь царит полнейшая антисанитария; от гнилостного запаха непогребённых трупов с обеих сторон у меня совсем заложило нос: «Какая же мерзость!» Но работа есть работа. Я от всего сердца проклинаю бесплодность этого 3Г (грязного, грозного и гнусного) труда.

...Почему верхи всегда требуют невозможного?

Чтобы понять, как всё это началось, нам придется вернуться на несколько часов назад во времени.

Комедия это или трагедия — зависит от вашей точки зрения. Однако инцидент послужил толчком к заметному улучшению связи и командных цепочек Имперской армии.

— Я бы хотел услышать ваше мнение об улучшении боевых навыков, — сотрудник Оперативного отдела при командовании, пришедший навестить Таню в тот день, протянул ей доклад, в котором были указаны показатели потерь среди новых солдат, размещённых на Рейнском фронте, с разбивкой по родам войск. Пролистав документ, она оказалась поражена величиной потерь.. Можно было сказать, что новые солдаты мрут как мухи.

Как и подобает фронтовому офицеру, она положила доклад на свой стол и со вздохом села.

«Вот какую придётся заплатить цену, если отправляете в бой новобранцев без достаточной подготовки и опыта».

Говоря начистоту, такой результат, несомненно, связан с недостаточной подготовкой и ускоренным обучением. Считаю, что вместо строевой подготовки их бы следовало научить лежать в окопе. Помимо этого, новичкам желательно пройти боевое крещение, испытывав на себе сложнейшие аспекты окопной войны в условиях, сводящих потери к минимуму.

— Им, конечно, ещё многому предстоит научиться, чтобы стать полезными, но... мы не можем просто бросить их на амбразуры.

Увидев, как важный полковник вздохнул, поднес кофе к губам и скривился, Таня напряглась. На передовой нет возможности оказать должное гостеприимство. Она строго-настрого приказала лейтенанту Серебрякову приготовить лучший возможный кофе, но той, видимо, не хватило топлива, чтобы избавиться от растворённого в воде мела. Таня тоже пригубила кофе, но вкус оказался ужасным.

— Вам не нравится, полковник?

И всё же она показала ему, что здесь, на фронте, кофе имеет именно такой вкус.

— Не хочу ничего говорить, учитывая, что мы на передовой, но… это ужасно. Напоминает столовую в Главном управлении Генштаба.

— Думаю, у них там меньше проблем с водой. Здесь же линия фронта, как-никак, — беспомощно пробормотала Таня, с грустью глядя в свой горячий кофе. Даже вкус таких вот предметов роскоши здесь заметно отличается. По отношении к гражданской жизни, они словно находятся в соседнем измерении. Для новобранцев, прошедших лишь ускоренный курс, освоиться в таких условиях будет задачей не из лёгких.

— Хочешь сказать, нам стоит поделиться этим опытом с тылом?

— Если возможно, я бы не отказалась ознакомить их с реалиями окопов, чтобы разрушить иллюзии о войне. Олухи, которые хотят быть героями, в итоге убивают не только себя, но и своих товарищей.

Те, кто пытается строить из себя героев, едва прибыв на фронт — настоящие идиоты. Если один из таких кадров вдруг испытает прилив адреналина и совершит какую-нибудь глупость, то нужно, по крайней мере, свести ущерб к минимуму. Но, к несчастью, им часто хватает наглости вовлекать в свои дела и сослуживцев.

Вдобавок ко всему, хотя нельзя винить их за это физиологическое явление, меня очень раздражает, что они загрязняют окопы всеми видами недержания и создают среду для распространения различных инфекционных заболеваний.

— Поэтому, с этим молодняком, я… — простонала Таня, обхватив голову. — Хм? Вы что-то сказали, полковник?

— О, нет, просто подумал, что странно слышать от тебя слово «молодняк», принимая во внимание твой возраст, майор.

— Их военные карьеры находятся в самом зародыше. Хотя они быстро подрастут, если им удастся продержаться на Рейне хотя бы пару месяцев.

— А, нет… в общем, забудь. Давай вернёмся к насущным вопросам.

Мне было не понятно, почему полковник отмалчивается. Причуды старших офицеров не всегда имеют смысл. Таня вежливо сделала то, что ей сказали, и перешла к основной теме, не задавая лишних вопросов.

С объективной точки зрения возраст Тани может показаться диковинкой, но субъективно она рассуждала об опыте в контексте количества лет, проведённых на службе — по аналогии со стажем работы в конкретной компании.

— Есть. В настоящее время нам недоступно проведение крупномасштабных манёвренных сражений. Все, на что мы предложить новичкам, — это затаиться в окопах и, возможно, иногда постреливать по врагам.

Предположение Тани, что уровень потерь немного снизится, как только солдаты освоятся, было очень реалистичным — то есть, именно так все и происходит в тотальной войне, где стороны участвуют в соревновании, кто сумеет скорее перемолоть людской ресурс противника. Большие потери — это несомненный повод для беспокойства, но, с точки зрения Тани, на них можно не обращать внимание до тех пор, пока это не начнёт отражаться на способности вести войну в целом.

Другими словами, если бы солдаты гибли в том же темпе, как в фильме «На Западном фронте без перемен», то фронт, как следует из названия, оставался бы в прежнем состоянии.

[П/П: «На Западном фронте без перемен» — роман Эриха Марии Ремарка о Первой Мировой войне.]

Даже если бы дивизии пошли в наступление ночью, как во время Русско-японской войны, отразить их при помощи пулемётов и поддержки магов было бы проще простого. Нужно мыслить реалистично и смириться с потерями (в допустимых пределах), пока новобранцы зарабатывают свой первый боевой опыт.

В конце концов, не мне же умирать. Хотя со своей стороны я бы хотел не допустить их напрасной гибели.

— Действительно. В таких условиях трудно представить крупное манёвренное сражение. Возможно, ты права, что нам следует сосредоточить усилия на других участках фронта, но...

В итоге полковник не сказал ничего, что опровергло бы слова Тани.

В его вымученном ответе прозвучали эмоции, которые он не сумел скрыть, — чувство неправильности и ненависть к способу ведения боевых действий, при котором множество молодых солдат отправляется на смерть.

— ...Мы также не вправе игнорировать ущерб, наносимый войскам в этих небольших столкновениях. Даже если потери невелики, они продолжают накапливаться, и это бьёт по моральному духу бойцов.

— Но в локальных стычках потери должны быть умеренными.

Минуточку. Похоже, из всех присутствующих Таня единственная, кто считал, что текущие потери находятся в допустимых пределах. По сравнению с количеством жертв в Первой мировой войне эти мелкие битвочки могут разве что вызвать умиление. Но адекватный человек, даже будь он хорошо знаком с событиями Первой Мировой войны, не станет использовать её в качестве ориентира. Эти цифры в любом случае чудовищны, особенно для тех, кому ещё неведома Большая война.

— В худшем случае во время рейда погибнут только те, кто умер бы в любом случае, так что это не слишком большая проблема.

Проводить крупную вылазку было слишком рискованно, поэтому для внезапного нападения враг мог задействовать в худшем случае роту пехоты. В случае магов, предел был чуть выше, но и они не стали бы атаковать силами, превышающими батальон. И даже в этом случае имперские потери будут не слишком значительными.

…Если вдаваться в крайности, разумеется. С этими мыслями Таня осушила свой ужасный кофе и потянулась за мятной конфеткой, чтобы смыть вкус.

Большой разрыв в опыте между ветеранами и новичками проистекал лишь из количества сражений, в которых они успели побывать. Процент потерь в моём батальоне был чрезвычайно низким, однако пришедшие в качестве подкреплений солдаты из других подразделений начали получать ранения, хотя и постепенно. Солдатам, получившим боевой крещение в легкой Дакийской войне, очень повезло. Если бы их первый раз случился на удушающем Рейне, адаптация к войне заняла бы куда больше времени.

— Майор фон Дегуршаф, а тебе не кажется, что с твоими указаниями и руководством уровень потерь можно снизить?

— Я сделаю всё возможное, если получу соответствующий приказ, но в конечном итоге у новобранцев нет другого выхода, кроме как научиться всему на своём опыте, шаг за шагом.

На поле боя, где всё кишит снайперами, гораздо убедительнее показать кретина, словившего пулю, чем сто раз повторить: «Не высовывай голову!» Также, хотя окопы снижают эффективность полевых орудий, концентрированный огонь тяжёлой крупнокалиберной артиллерии превращает в труху даже железобетон, так что не надо постоянно прятаться в одном месте! Закончив разбирать завалы ДОТа с заживо похороненными под ними радистами, новички очень быстро выучат этот урок.

Возьмем, к примеру, алфавит. Если не освоить его шаг за шагом A-Б-В-Г-Д, запоминая, как писать каждую букву, то учёба не имеет смысла. Когда это пришло ей в голову, Таня поняла, что её батальон до сих пор не освоил некоторые правила Рейна.

Препятствия в виде траншей, безусловно, изменили подход к ведению ночных боёв. Они также изменили то, как полагается нести караульную службу — к чему войска из резерва определённо не привыкли. И новичкам, и ветеранам приходилось иметь дело с тревогами, которые происходят по много раз на дню. И, возможно, всё это усугублялось оттого, что маги не могли находиться в окопах в течение дня.

— Думаю, в целом всё так, как вы сказали. Из увиденного я могу заключить, что у нас, вероятно, есть возможности для оптимизации, — сказала Таня, чуть поразмыслив.

Другими словами, ей нужно обучить новобранцев, исходя из предположения, что окопы для них в новинку. Изменение вводных и среды пребывания требует переподготовки.

— Да, верно. Особенно невыносимо наблюдать за их боем в условиях, когда они не могут прибегнуть к магии.

Таня кивает в ответ на замечание полковника. Магов обучали сражаться, исходя из того, что они будут использовать как защитные мембраны, так и защитные оболочки, поэтому скрытные диверсии — не их конёк. Таню раздражала картина, в которой новички применяли защитные формулы и тем самым выдавали себя противнику.

— Несмотря на строгий приказ не использовать магию в окопах, есть много примеров, когда солдаты неосознанно испускают мана-сигналы и становятся мишенями для врага.

Это был животрепещущий вопрос.

«Ах, да, был же ещё случай, когда целое подразделение погибло, потому что какой-то болван выдал их позицию во время подготовки к операции…»

По этому поводу провели расследования, но появились ли какие-то новшества в учебном курсе для новобранцев?

«Верно, это из тех проблем, когда ошибка одного человека подставляет многих».

Придя к такому выводу с помощью непостижимой для других логики, девушка испытала радость из-за позиции высшего руководства, которое тоже не намерено мириться с таким положением дел.

— С такими зелёными новичками ты испытываешь трудности даже в мелких сражениях, верно?

Именно. Закон Генриха. Всегда есть риск, что толерантность к мелким ошибкам приведет к масштабной катастрофе. А закон Мерфи учит нас тому, как опасно игнорировать возможность неудачи. Люди по природе своей — идиоты. Если существует способ налажать, то однажды какой-то гений найдёт способ добиться этого.

«В таком случае…», — Таня потрясённая собственной самоуверенностью, почувствовала, как её сердце замерло, — «…высшие чины, должно быть, опасаются за новобранцев не по какой-то высосанной из пальца причине, а потому, что обнаружили какой-то риск, небрежно упускаемый из виду офицерами по всей линии фронта».

Как проницательно. С точки зрения управления человеческими ресурсами, надо отдать им должное. Нет никаких гарантий, что проблемы не усугубятся, когда начнётся масштабное сражение, поэтому если существуют хоть какие-то способы улучшить ситуацию, мы обязаны ими воспользоваться.

— В этом и заключается проблема. Несмотря на крупномасштабные столкновения, эти мелкие стычки…

«Если предположить, что крупномасштабное сражение не разразится…»

Сотрудник Оперативного отдела подчеркнул, что даже текущие потери наносят урон, и почувствовал (как подобает любому порядочному человеку), что такой уровень массового производства трупов — это как-то неправильно.

Между тем Таня кивала, соглашаясь со всем что говорил полковник, но, тем не менее, внутренне не придавая особого значения потерям как таковым. По её мнению, главная проблема заключалась в том, что подразделения комплектовались в основном новобранцами, что снижало их боевую мощь.

Даже если вероятность крупномасштабного сражения была ничтожно мала, в данный момент они накапливали мелкие ошибки, повышая вероятность провала.

В действительности, услышав о том эпизоде, Таню куда больше беспокоили реальные (пусть и единичные) случаи, когда ошибка одного человека приводила к несоразмерным, катастрофическим последствиям для многим. Она беспокоилась, что новички, привыкшие во всём опираться на магию, могут стать главной причиной провала какой-нибудь рискованной миссии.

— Ты участвовала в Норденской операции, где нельзя было полагаться на магию, верно? Тогда тебе, полагаю, ясна суть.

— Как скажете, полковник. Стыдно признаваться, но раньше я об этом не думала. Однако теперь возьму на вооружение при обучении новичков.

Идея запросить превентивные меры в какой-то степени указывает на корректную работу организации. В гражданской жизни с неприятностями обычно можно справиться, уволив человека, совершившего ошибку. В армии же ошибка одного человека может означать гибель всех. Один за всех. Все за одного. Это поистине мудрое изречение. Если один человек не справляется, умирают все, а если все остальные ошибаются, то отчаянной борьбы одного будет недостаточно для победы.

— И ещё…

«Я ценю, что ты проводишь для них инструктаж, но этого мало, ведь реальная проблема заключается в отсутствии боевого опыта».

Полковник воодушевился, решив, что они пришли к взаимопониманию. Вместе с тем, между ним и Таней возникло странное недоразумение, вызванное несоответствием взглядов: сходились они разве в том, что нужно предпринять какие-то шаги для исправления ситуации.

— Да, я вас слушаю.

— Можешь поделиться с ними каким-то опытом?

Для них куда важнее оттачивать навыки в мелких стычках, чем прятаться за чьей-то спиной в крупной сражении. С этим Таня была согласна, поэтому и потащила их в рейд, в котором магия была под запретом.

Да, боевой опыт следует приобретать в хорошо обученном подразделении с ультимативно низкими потерями. Опыт важнее образования.

— Так точно, опыт!

Трупы не поддаются какому-либо обучению. Трудно предсказать, когда разразится крупномасштабное сражение, операция по прорыву линии фронта или проникновению во вражеский тыл. А до тех пор войскам следует находиться в тонусе, чтобы они в любой момент могли выполнить приказ; Таня укоряет себя за нерадивую беспечность.

Я хотел избежать потерь в своем подразделении и полагал, что если выпустить новичков на пастбище, то на поле боя они превратятся в опытных солдат, но это был неправильный путь.

— Да, если есть возможность немного потренировать их в окопах, я бы хотел, чтобы они сражались плечом к плечу с твоими бойцами.

Действительно, если её батальон отправится в окопы с новобранцами в качестве подразделения инструкторов, это усилит фронт.

«Империя, без сомнений, выжимает из своих солдат максимум».

До Тани только-только начала доходить шокирующая правда о том, что в ненормальности войны она погрязла в иррациональности и лени. «Вот почему война — это плохо», — подумала она. «Война заглушает человечность и разум, и сводит с ума прогнившими иллюзиями».

Когда эта мысль пришла ей в голову, она уже приготовилась сопротивляться со словами: «Вы говорите мне забыть о тыле и поселиться в окопах? А вдобавок взять с собой кучу завтрашних мертвецов, и обучить их?» Она с ужасом поняла, насколько испорченными оказались её собственные мысли. Хоть я и знаю, что поспешность и недальновидность чаще всего приводят к провалу, но лишь испытав это на себе, я понял, как легко угодить в такую ловушку.

— Понятно! Я сделаю все возможное, чтобы обучить подразделение.

— Отлично. Я немедленно подготовлю письменные приказы. Извини за беспокойство, но мы на тебя рассчитываем.

— Так точно! Можете на меня положиться. Я добьюсь желаемого результата в кратчайшие сроки.

Они так и не поняли, что их взгляды явно противоречат друг другу, и Таня приступила к выполнению приказа.

***

Неспешно наслаждаясь ужином, она приказала своим командирам рот подготовиться к ночному бою и посоветоваться с командиром подразделения новобранцев. Она также пожаловалась своему дневальному, что картошка непростительно полежавшая. Он отвечает, что подразделение тылового снабжения в первую очередь доставляет консервированные продукты, ей приходится нехотя отступить... ведь она чувствует, что ее начальство сосредоточено на эффективности логистической сети.

Легкорельсовая железная дорога загружена под завязку, и, скорее всего, именно по этой причине они возят в первую очередь консервы — они долго хранятся, а также их можно доставлять по заранее составленному расписанию. Другими словами, в ближайшее время мне не приходиться ждать сырых овощей, свежего мяса или рыбы. По крайней мере, количество калорий должно быть в пределах нормы. И всё же…  Столкнувшись с такой перспективой, ей придется смириться, что и без того простенький офицерский рацион станет ещё беднее.

Что ж, пожалуй, единственные, кто может рассчитывать на приличную еду во время войны, — это моряки. А может, и вовсе одни только экипажи подводных лодок — я слышал, что к ним относятся лучше прочих. Но в их службе это, пожалуй, единственное достоинство…

В общем, командование начало отдавать предпочтение удобству транспортировки, и это, по мнению Тани, вполне логично. Она не в том положении, чтобы выказывать протест, поэтому, за неимением лучших вариантов, откладывает топор войны касательно вопроса еды и продолжает совещание.

В предстоящей операции тесное сотрудничество и лидерство играют колоссальную роль. Обычно, батальон магов в ночном бою поддерживал бы дисциплину при помощи формул, но перемещаясь по ничейное земле, для отряда Тани недопустимо, чтобы их обнаружили. Персональных раций им, разумеется, тоже не выдадут; вести ночной бой в таких условиях с новобранцами — невероятное безрассудство.

Операция «Орлиный коготь», вероятно, и та имела больше шансов на успех.

[П/П: «Орлиный коготь» — операция, проведенная вооружёнными силами США на территории Ирана 24 апреля 1980 года с целью спасения 53 заложников из посольства США в Тегеране. Закончилась полным провалом.]

Может, будет лучше разделиться на автономные взводы? Считается, что один взвод имперских магов по огневой мощи равен роте обычной пехоты. Ну, с практической точки зрения, эти две боевые единицы обладают сопоставимой огневой мощью.

Вдобавок, это ночное сражение. Если ударим по ним внезапно, под покровом темноты, то с большой вероятностью спровоцируем всеобщее замешательство. Но тогда, чтобы продолжить бой, нам придется прибегнуть к магии. Это значит, что, как только мы произнесем формулы, враг, вероятно, отступит, и вся местность подвергнется массированному обстрелу.

Ну, или мы можем просто принять на себя пулеметный огонь.

Тогда, может, атаковать ротами? Но реально, но представляет собой совершенно иной уровень сложности. Мне нравится идея, чтобы каждый отряд устроил засаду, а затем атаковал с четырех совершенно разных направлений. Но если послать вперёд все четыре роты, то даже в усиленном батальоне у нас не останется сил в запасе. Я хочу остаться в тылу под предлогом командования резервом, поэтому не могу принять такой план.

Себе я возьму наиболее подготовленную первую роту. Для меня было бы предпочтительнее отправить в рейд все остальные роты, но мои подчиненные выступают за план, по которому именно первая рота будет главной ударной силой. Они предлагают не оставлять силы в резерве, а удар в обход предоставить прочим подразделениям.

Цель нашей вылазки — похищение вражеских солдат, что, по сути, не очень сложно. Мы всего лишь пригласим вражеских дозорных из передовых окопов подружиться с нашей разведкой и рассказать ей о себе.

— Другими словами, вы все, насколько это возможно, хотите не допустить лишних боестолкновений.

— Да, командир. Честно говоря, сражаться бок о бок с этими новобранцами будет практически невозможно.

...Значит, для нас лучше избегать боя. Полученный мной приказ прост: «Дать им опыт (ночного боя)». И ничего более.

Если вы знаете врага и знаете себя, вам не нужно бояться результатов сотни сражений. Или можно попытаться понять друг друга на продвинутом, цивилизованном уровне. С этой точки зрения, короткая ночная вылазка с приглашением вражеских солдат в свой стан — это не так уж и плохо.

[П/П: «Не нужно бояться результата сотни сражений» — цитата из «Искусства войны» Сунь Цзи.]

Да, совсем не плохо. Но и не так чтобы хорошо. Полагаю, нельзя однозначно объявить явления хорошими или плохими.

— Меня беспокоит наша скорость. Данная операция потребуется быстрого отступления, — я без раздумий озвучиваю собственное беспокойство. Что ж, будучи за главного, именно на мне лежит обязанность всё предусмотреть и ко всему подготовиться.

Я не смогу просто отделаться словами: «Ой, об этом-то я и не подумала».

Если я скажу, что справлюсь, и потерплю неудачу, то меня засмеют. Если я скажу, что это невозможно, меня осудят за некомпетентность.

Я вынужден высказать свои опасения; нам необходимо серьёзно обдумать все возможные варианты.

Тех из врагов, кто станет оказывать сопротивление, нам будет нужно не убить, а вырубить. Что ж, для мага это нетрудно. В военном училище мы проходили базовую подготовку и получили уйму практического опыта, как нейтрализовать противника, не убивая.

Мы противостоим солдатам, а не крестьянам, но с точки зрения управленца результат будет тем же. Хотя, нет, мне гораздо удобнее иметь дело с гражданскими.

Можно также, не слишком усердствуя, познакомить их с тыльной стороной лопаты. Если ударить ребром, она поранит до крови и может убить, но при ударе плоской стороной враг просто приляжет отдохнуть. Они действительно очень удобны — до такой степени, что мне почти хочется взять новобранцев в бой, вооружённых только лопатами.

Но что делать, когда гости окажутся в нашем распоряжении? Если кто-то из передовых траншей подаст сигнал тревоги, нам останется только бежать — или сражаться. Поскольку наша цель — взять заложников, последний из вариантов лишён всякого смысла. Вступая в бой лишь силами разведгруппы, будет крайне глупо вести с противником окопный бой на истощение. Если упустим шанс отступить, то в буквальном смысле погибнем зазря. Вот почему после достижения поставленной цели нам нельзя медлить.

Как только дело будет сделать, мы отправимся прямиком на базу.

Вот почему ради максимальной скорости мы можем, более не беспокоясь о прежде скрываемых сигналах маны, буквально упорхнуть оттуда с помощью формул полета. Нет лучшего способа выставить напоказ свой мана-сигнал, чем улетая с поля боя навстречу свободе, используя полётную формулу. Ура полётным формулам!

А если не успеем убраться оттуда за пару минут, нас сметёт шквальный огонь вражеской артиллерии.

С другой стороны, тому, кто под него попадёт, не придётся умирать в муках.

Тем не менее, все мы хотим жить и радоваться жизни.

Самоубийцы не рождаются такими: они приходят к своему решению, измученные отчаянием собственного существования. Если даже они способны верить в будущее, значит, в любом человеке заложен потенциал для построения светлого и мирного будущего. Все мы незаменимы, все мы уникальны.

…Ну, не знаю про других, но я точно незаменимая личность. Вот почему я хочу выжить, чего бы мне это ни стоило. Нет, я обязательно выживу. Даже если в критические пару минут мне придётся прославлять дьявола, называя его Богом.

Я сказал всем присматривать друг за другом по мере отступления, но я точно не остановлюсь ради другого. Отстать означает попасть в плен, если повезёт, или пасть в бою, если нет.

— ...Ну, похоже, вы нервничаете соответствующе.

Кажется, у всех моих подчиненных непорядки с головой. Я упомянул о своём беспокойстве, так почему они говорят, что я «нервничаю соответствующе»? Неужели было ошибкой собрать в одно подразделение сброд одержимых войной психопатов?

Я хочу немного отвлечься. Я ищу кого-нибудь с другим, нормальным мнением. Пробежавшись взглядом по своим войскам, я замечаю лейтенанта Серебряков с поднятой рукой.

— Майор, последние несколько минут — самый опасный период, но нам следует поддержать новобранцев и по дороге туда.

Вот это уже смахивает на разумную точку зрения. Первая часть операции пройдёт быстро, если только кто-нибудь не издаст звук или какой-то болван не воспользуется маной.

— Лейтенант, мы с тобой видели уйму новичков, которые облажались на Рейне. Ты ведь сможешь с ними совладать, верно?

— …Если потребуется. Но, майор, я сделаю все возможное, чтобы прикрыть их, так что в этом не возникнет необходимости.

— Хм. Что ж, давайте пройдемся по представленным мнениям.

То есть по наиболее разумным из полученных предложений.

1. Делать все возможное, чтобы избежать сражения.

Этим всё сказано. Лучше всего жить в мире.

2. Послать самое сильное подразделение.

Это раздражает, но с военной точки зрения я не могу это оспорить. Попросту умно.

3. Мы сможем подобраться, если только нас не обнаружат. Отступать представляет собой самую опасную часть.

Вот все собранные нами идеи. Вероятно, более безопасного плана не придумать. Если мы сможем оперативно и незаметно подобраться к врагу, а затем быстро отойти, думаю, у нас не возникнет никаких проблем. А если кто-то натворит делов, их поддержат офицеры и сержанты с богатым опытом «жизни на Рейне». Лейтенант Серебряков и другие, чьё звание выросло в том числе благодаря участию в битвах на Рейнском фронте, наверняка справятся с этой задачей.

— Хорошо. Я сообщу им о нашем плане.

Итак, кого из новеньких магов я возьму на наш первый пикник?

***

На ужин был картофель. И чуть-чуть свежего мяса. Всё остальное было консервированным.

«Обычно маги получают достойное отношение, а я даже офицер, но вот чем мне приходится довольствоваться. Это всё ещё тыловая база, так что, как мне сказали, здесь всё хорошо; хотя интересно, как обстоят дела на передовой. Я слышал, что Великая армия оказывает давление на вражеские фронт, но логистика, вероятно, по-прежнему испытывает затруднения».

С этими мыслями младший лейтенант Уоррен Гранц, маг, которому наконец присвоили очередное звание, сидел и быстро ел — как это делают солдаты. Еда здесь была лучше, чем пайки на полевых учениях.

По крайней мере, её хватило, чтобы утолить голод и не выблевать всё обратно. Но, какой бы хороший ни была здесь еда, он уже несколько дней чувствовал себя подавленным. Ведь его отправили в район, где шли самые ожесточенные бои.

Выпустившись из училища, он даже слегка дрожал от волнения, когда узнал, что его отправят в Рейн. Лейтенанту казалось, что он совершит множество блестящих подвигов и станет героем.

Но этот энтузиазм плавно угасал по мере приближения военного эшелона к Рейнскому округу по пути на фронт.

Он видел лишь воронки от снарядов и обгоревшие, искорёженные обломки. Всё в поле его зрения было серым, сплошь выжженные поля. К времени, когда его нос начало заполнять едкое зловоние, мораль лейтенанта была на нуле. А гул огромной пушки, возможно, имперского железнодорожного орудия, лишь усилил его тревогу.

Не успел он опомниться, как вместе с товарищами по несчастью стал беспокойно озираться по сторонам, замечая, что на лицах многих из них написано то же беспокойство.

Во время путешествия одним из немногих способов скоротать время был обмен сплетнями. Как ему рассказывали, ветераны обычно либо спали, либо играли в карты, либо распространяли слухи. Гранц время от времени дремал, а в остальное время болтал с соседями, пока поезд подвозил их всё ближе к фронту. Он услышал несколько баек, о которых знал и сам.

Например, одна из легенд училища, рассказанная каким-то нерадивым кадетом, гласила, что кадет Дегуршаф страшнее, чем поле боя. «Она определённо жуткая», — думал он, представляясь перед своим командованием на Рейне.

По прибытии он узнал, что его прикрепят к подразделению инструкторов, что не могло не радовать.

По словам командования, прежде чем получить назначение, ему следовало пройти переподготовку, а для этого прежде всего нужно привыкнуть к фронту.

«Быть может, у меня всё получится!» — подумал он несколько дней назад.

— Господа, добро пожаловать на Рейнский фронт!

Если дьявол и существует, то это наш инструктор, командир 203-го штурмового батальона воздушных магов, легендарная майор фон Дегуршаф.

То, как она улыбалась. То, как она смотрела на нас, словно на личинок. Весь её вид, словно излучающий жажду крови.

Теперь я мог поверить, , что она пыталась раскроить череп непокорному младшекурснику. «Если оплошаю на поле боя, она действительно меня убьёт», — вот насколько пугающей была инструктор, которая к тому же была моим куратором.

…Хочу плакать.

Из всех резервистов я был единственным, кто закончил военное училище. Иными словами, остальные либо не знали о слухе, что она демон в обличье маленькой девочки, либо смеялись над этими «сплетнями», беззаботно заявляя, что раз уж маленькая девочка смогла уцелеть на войне, то и у них что-нибудь да получится.

Мне было дурно от одной мысли, какие беды могут накликать солдаты, недооценивающие её. Я ещё никогда так сильно не презирал выражение «коллективная ответственность».

«Сегодня дежурю не я. Мне следует лечь спать пораньше», — стоило ему так подумать, когда произошло это.

Нас вызвали. 203-му воздушному батальону магов было приказано явиться в зал для инструктажа в течение трёх минут, разбившись на взводы.

— Шевелитесь! Бегом!

Я окликнул свой взвод, который заканчивал ужинать, и помчался в комнату инструктажа, едва успев вовремя — две минуты и пятьдесят одна секунда. Других взводов ещё не было. Вернее, нет, наравне с нами, четвёртым взводом, в зал успел вбежать седьмой. В ту же секунду три минуты истекли.

А в следующий момент старшие офицеры широко ухмыльнулись и отправились за опоздавшими взводами. Интересно, остальные хоть немного чувствовали себя виноватыми за опоздание?

Как бы то ни было, мы собрались быстро, после чего наш командир, улыбаясь, объявила о плане ночного пикника. Правда, на пикник это было не очень похоже.

— К несчастью, господа, я считаю, что кроме четвертого и седьмого взводов, вы все заслужили наказание.

Это была та самая майор, которая во время выступления в училище однажды сказала, что мертвый груз не должен жить. Мне было жаль взводы, которые не уложились в три минуты, потому что полагал, что их бросят в ад, но ошибся.

— Чтобы поразмыслить о том, как важна скорость, я отправляю вас в окопы. Поскольку вы, похоже, не понимаете по-хорошему, я помогу вам на собственном опыте узнать, что случается с тугодумами.

Их действительно погребут в глубинах ада. Шокированных магов немедленно направили в передовой окоп — переднюю линию обороны, где обычно шли самые ожесточённые бои. Они станут теми, кого обычно называют «канарейками», первыми, кто попадет под атаку на самой передке. Место с самой высокой смертностью; позиция, где нельзя расслабиться ни на минуту.

Кстати, канарейками их называют в честь птиц в клетках, которых берут в шахты. Сравнение основано на том, что смысл пребывания в передовой траншее — это перестать отвечать по радио.

Но мне пока что было нечему радоваться.

— Что до вас, прилежные, пунктуальные бойцы, то у меня есть чудесная награда.

Она смотрела на нас по очереди, словно собираясь рассказать что-то удивительное. Мои товарищи по взводу, казалось, действительно ждут награду, но у меня было очень плохое предчувствие.

— У вас будет небольшой небольшое мероприятие по созданию дружеских отношений. Мы отправимся на пикник, произнесем тост и пригласим новых друзей вернуться с нами. В каком-то смысле это можно назвать вечеринкой.

Как только она это сказала, кто-то протянул нам брошюру с надписью «Путеводитель туриста. Как ходить на пикник».

«Сперва возьмите ручные гранаты и лопату, затем вооружитесь винтовкой и вычислительной сферой. Наденьте ночную камуфляжную форму для ближнего боя. Кстати, если вы воспользуетесь своей вычислительной сферой или винтовкой без разрешения, вас застрелят или забьют до смерти. Солдаты Республики — тоже люди, из чего следует, что с ними можно подружиться».

Тогда почему мы должны были вырубать их лопатами?

«...В древние времена люди заводили друзей при помощи кулаков»?

«Но в наше время культурные люди используют орудие современности, рождённое цивилизацией, — лопату?..»

«Это безумие».

Никто не произнес этого вслух, но на лице у всех было написано одно и то же. Это было ночное задание по похищению вражеских солдат — так называемая миссия по сбору разведданных, но, тем не менее, чрезвычайно опасная. Если мы хотим утащить врагов с собой, то нам, разумеется, придётся подойти к вражеским окопам.

По сути, от нас требовалось подкрасться к вражеской позиции, где ждали пулемёты, все виды тяжелой артиллерии, полевые орудия, снайперы и орда солдат, и похитить врагов из передового окопа — участка, где войска всегда находятся в состоянии наивысшей боевой готовности.

— …Мы все умрём.

С этого момента в воздухе повисло тяжёлое напряжение.

«После того, как вы с помощью лопат приобретёте множество друзей, давайте пригласим часть из них к нам домой. Однако я думаю, что новые друзья попытаются любыми способами не дать нам уйти, поэтому экскурсия продлится до тех пор, пока вы не стряхнете их с себя и не доберетесь до дома»?

— К слову говоря, пунктуальные вы наши. Я не слишком о вас беспокоюсь, но есть один момент… — произнесла она, ярко сияя. «Господи, умоляю, спаси нас». — Если вы слишком замешкаетесь, мы не станем за вами возвращаться. Да, те из вас, кто хочет быстро получить двойное повышение, могут остаться там. Мы не намерены препятствовать вашему успеху в жизни.

Она говорила то же самое, когда я впервые встретил её. Я подумать не мог, что она имеет в виду ровно то, что говорит, слово в слово!

Младший лейтенант Уоррен Гранц понял, что дрожит.

Его инстинкт самосохранения громко кричал. Мне хотелось избежать войны, боя, убийств. Я колебался.

Но одного взгляда майора фон Дегуршаф было достаточно, чтобы подавить этот инстинкт. Она была гораздо страшнее. Мы вышли вперед, как ягнята, подгоняемые пастушьей собакой. Никто не издал ни единого звука. Мы ползли в тишине, продвигаясь под покровом ночи.

Она первой нанесла удар. Мы услышали стук её лопаты, за которым последовало мычание нескольких человек. Мы били вражеских солдат, застигнутых врасплох, так, словно от этого зависела наша жизнь.

Сколько же времени прошло?

Казалось, что это длилось целую жизнь, но на самом деле это прошло не больше минуты.

Это был короткий миг. За ничтожно малый промежуток времени все вражеские солдаты на указанном участке передовой траншеи оказались либо нейтрализованы, либо погружены в глубокий сон, от которого никогда не очнутся.

Я всё ещё чувствовал в руке отдачу от удара лопатой, такую же, как при стрельбе из оружия. Это особое чувство, ощущение, как что-то ломаешь, всё ещё циркулировало в моём теле.

Интересно, что бы со мной случилось, оставь они меня здесь.

— Всё, пора. Рота, несите пленных. Новички, вы наша поддержка. Через тридцать секунд запрет на использование магии будет снят. Мы улетаем отсюда. Синхронизируем часы — три, два, один, начали.

Но приказы, отданные спокойным, невозмутимым шёпотом, вернули меня к реальности. Вкупе с моей подготовкой, они мало-помалу заставили моё тело двигаться. Именно для этого я и тренировался. Моя подготовка спасла меня.

Как и было велено, тридцать секунд спустя я активировал свою вычислительную сферу на полную мощность и взлетел.

Мы в самом деле помчались к своим оборонительным рубежам на полной скорости — это заняло считанные минуты. Нам нужно было просто лететь вперёд. Но было очень страшно. От каждого выстрела вражеского орудия сердце колотилось, ка сумасшедшее. Было больно дышать.

Я был до того напуган, что едва походил на себя самого.

Когда мы поднялись на достаточную высоту, чтобы стать недосягаемыми для случайных выстрелов, и взяли безопасный курс на тыловую базу, всё напряжение разом покинуло моё тело, и на меня навалилась усталость.

…Как майор могла так спокойно петь гимн?

***

Закончив утреннюю зарядку и позавтракав, майор фон Дегуршаф берётся за перо, словно наконец приняв решение.

На тыловой базе есть почта. Естественно, при необходимости можно отправить письмо.

Это военная почта, поэтому иногда случаются задержки, но в целом ей можно отправить и получить письмо, как обычной почтой.

Но таким, как она, сиротам без родственников, некому писать личные письма.

Вся её корреспонденция — официальная и неофициальная — так или иначе относится к службе.

В этот раз она пишет официальное письмо. Иногда ей приходится неохотно доставать канцелярские принадлежности и составлять послание, неуклюже водя ручкой по бумаге.

Таня уже написала кучу таких писем. Она просто смирилась, что это её работа, которую нужно сделать. Но сегодня кончик её ручки тяжелее, чем обычно.

Скорее, было бы странно, окажись она способна писать такое послание не моргнув глазом.

Дорогой семье прапорщика Анлука Э. Кахтиайанена,

Я — майор Таня фон Дегуршаф, его вышестоящий офицер.

С прискорбием сообщаю вам, что ваш единственный и неповторимый сын Анлук Э. Кахтиайанен демобилизован по состоянию здоровья.

Он тяжело заболел во время операции, и хирург принял решение, что ему будет сложно продолжать дальнейшую службу.

Его восстановление, вероятно, потребует длительного периода реабилитации дома или в военном госпитале.

Кадровое управление дало зелёный свет этому плану лечения.

И, пожалуйста, простите нас, что вернули вашего ребёнка домой в таком состоянии.

Он выдающийся маг, наш незаменимый собрат по оружию, храбрый и пользующийся всеобщим доверием. Мы глубоко опечалены тем фактом, что Анлук Э. Кахтиайанен больше не служит в наших рядах.

Должно быть, это слабое утешение, но я рекомендовала его к получению нагрудных знаков «За фронтовые заслуги» I ступени и «За инвалидность».

Надеюсь, он сумеет полностью восстановиться.

Искренне ваша,

Командир [ххх] подразделения Имперской армии, майор магии Таня фон Дегуршаф.

…Кто бы мог подумать, что настанет день, когда я потеряю человека из-за плохой картошки. Видимо, легендарное замечание одного американского пилота Thunderbolt’a о том, что даже ветеран не может победить пищевое отравление, было не шуткой.

[П/П: Сложно сказать, о каком пилоте идёт речь, но P-47 Thunderbolt — это американский самолёт времён Второй Мировой войны.]

«Значит, картошка действительно была гнилой».

Таня откладывает ручку, недовольная ухудшением логистического снабжения.

«Отправлять письмо семье, когда что-то случается с подчинённым, — это обязанность старшего офицера, и я не против написать им, но... пищевое отравление из-за картошки?», — Таня дописала письмо, но у неё по-прежнему смешанные чувства, и она никак не может прийти в себя.

Он поужинал, затем принял участие в ночной вылазке, а по возвращении его вдруг вырвало, и он стал жаловаться на жуткую боль в животе. Я был ошарашен. Опытный ветеран корчился в муках, и я уж было решил, что причина — какое-то химическое или биологическое оружие. Оно отлично действует на магов. Я поспешил наложить лечебную формулу, но она лишь притупила боль. Защитные мембраны обеспечивают полную защиту от химических и биологических средств поражения, и я помню, что мы впали в панику, опасаясь, что враг разработал новое оружие, от которого она не защищает.

Наконец подоспел хирург и провёл быстрый осмотр. Мы наконец смогли вздохнуть с облегчением, узнав, что это было лишь острое пищевое отравление. И оно поразило только невезучего Анлука E. Кахтиайанена.

Он был хорошим магом, чёрт возьми. Никогда не думал, что вот так отправлю кого-то обратно в тыл.

Очень хорошо, что в Кадрах его состояние расценили как инвалидность. Таким образом, он получит пенсию, и его солдатская честь останется незапятнанной. А я, как старший офицер, не опозорюсь наличием в своём списке негодного подчинённого.

Над офицером, потерявшим человека из-за плохой картошки, можно только посмеяться. Кто бы мог подумать, что в моём подразделении будет парень, которого покинет службу из-за собственного желудка?.. Нет, это даже не смешно.

Республиканские обстрелы продолжаются, сотрясая наши позиции как по будильнику, но в этот замечательный день вся моя голова забита мыслями о человеке, уехавшем в тыл по причине, которую даже не хочется озвучивать.

Однако мы быстро применили на практике выученный урок. Итак, сегодня утром завтрак состоял из бекона, твердого печенья и кофезаменителя. От овощного супа, содержащего злосчастную картошку, пришлось спешно избавиться. Лично меня беспокоит, что без овощей мой рацион будет несбалансированным, но я ничего не могу с этим поделать.

Сегодня утром я попросил кое-кого сходить за припасами, так что, возможно, у нас будет возможность пообедать консервированными овощами. Понятно, что мы находимся на поле боя и нам не избежать установленных порядков, эта рутина мне уже порядком надоела. Было бы славно заполучить еду, предназначенную кому-то из старших офицеров.

Помимо этого, наши ежедневные окопные бои происходят в мире «На Западном фронте без перемен». По сути, каждый день ничем не отличается от предыдущего. Единственные новости, достойные моего внимания, — это насколько плохо проходят тренировки новобранцев на передовой.

«Ну, я же только вчера вывела их на позиции», — Таня полагает, что после недельного крещения окопной войной она сможет выяснить, будет ли с новичков хоть какой-то толк.

Если нет, ей останется лишь отправить их обратно в тыл, на переобучение.

Поэтому, хотя она и сожалеет о приобретённом на войне туннельном зрении, Таня полностью посвящает себя обучению своих солдат. Сначала, как и велел старший офицер, она дала им самое сложное испытание: повела их в ночной бой, несмотря на риск и собственное нежелание. Однако, к её удивлению и радости, в той вылазке они лишились всего двоих бойцов.

Хотя она сказала всем, что они уходят через тридцать секунд, те двое не поспели за остальными и пали жертвой артиллерийского залпа — что позже подтвердил один из её подчинённых. Вот и всё. В остальном новички следовали инструкциям, и никто даже не сошел с ума. Пока Таня размышляет о невезении той парочки, чьи жизни забрал артиллерийский снаряд, она также пускается в философские раздумья о роли удачи в пищевом отравлении.

В любом случае, она делает, что должна делать.

На самом деле, даже если она делает то, что должна, некоторые офицеры время от времени косятся на неё с подозрением.

Например, однажды она доложила: «Я ОБУЧАЮ ИХ В СООТВЕТСТВИИ С ВАШИМИ ПРИКАЗАМИ».

Ответ был: «ПРИНЯТО. УДАЧИ».

После ночного рейда, в котором она потеряла всего двоих, начальство велело ей «в следующий раз быть осторожнее». Неужели они хотят, чтобы я провернул это с нулевыми потерями?

«Но ведь мы на войне», — возразила она, — «и провели рискованную операцию. В таких условиях, потерять лишь двоих новичков кажется мне неплохим исходом».

В целом, когда речь заходит о везении, Таня вынуждена признать, что ей, вероятно, нужно принимать во внимание больше факторов.

И все же Таня недовольна, что всех собак повесили на неё, как командира, допустившего потери, хотя их подразделению могло бы повезти и чуточку больше.

Я знаю, что история циклична, начиная с частных компаний и заканчивая армией США. Например, когда Макартур приказал своему подчиненному Эйзенхауэру спланировать парад, а потом утверждал, что ничего не помнит об этом, — таких дрянных инцидентов хватает во все времена.

Тем не менее, Тане действительно грустно.

«Хочу плакать… В смысле, ну, я же девочка, понимаете?!»

???...

Её мысли путаются, и она понимает, что чувствует себя не в своей тарелке.

Ужас психического расстройства заполняет её разум.

Она бросается за помощью, словно от этого зависит её жизнь.

«Врач! Мне нужно к врачу!»

28 АПРЕЛЯ 1925 ГОДА ПО ВСЕОБЩЕМУ ЛЕТОИСЧИСЛЕНИЮ, ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА ИМПЕРСКОЙ АРМИИ, СОВМЕСТНОЕ СОБРАНИЕ ВСПОМОГАТЕЛЬНОГО КОРПУСА И ОПЕРАТИВНОГО ОТДЕЛА

— Что ж, назначенное время пришло, поэтому я хотел бы начать совместное собрание Вспомогательного корпуса и Оперативного отдела, посвящённое плюсам и минусам плана наступления на Рейне, — заговорил офицер, председательствующий на собрании, но после его слов воцарилась тишина.

На контрасте с великолепным внешним видом здания, высокопоставленные лица в зале совещаний излучали мрачную ауру.

Некоторые офицеры едва ли не рвали на себе волосы от безысходности, и в их числе был генерал-майор фон Зеттюр. Ситуация менялась ежечасно, и даже просто разобраться в происходящем было невероятно сложно. К тому же, благодаря растущей по милости Республики горе трупов, Империя узнала, насколько принципиально невозможен фронтальный прорыв в окопной войне.

Проще говоря, цена лобового штурма вражеских окопов была слишком высока. С другой стороны, применение тактики огневого вала создало бы слишком большую нагрузку на линии снабжения.

Они совсем недавно усовершенствовали легкорельсовую дорогу в направлении фронта, но базы снабжения уже жаловались, что текущей пропускной способности недостаточно.

Нагрузка на снабжение уже давно превысила довоенные расчёты.

Альянс Энтент, по сути, доживал последние дни, и для его падения следовало на короткий период времени перебросить на север определённое количество солдат, что также ложилось на логистику тяжелым бременем.

Чтобы обеспечить подавляющее превосходство Имперской армии на севере, хватило бы и локальной армейской группировки, но им мешала суровая зимняя погода. Это значило, что Империя не сможет в обозримом будущем усилить Рейнский фронт — боевые действия на нём будут заморожены вплоть до весны. Иными словами, пройдёт ещё немало времени, прежде чем появится возможность снизить нагрузку на северные маршруты снабжения.

Тем временем Имперский флот постепенно завоёвывал превосходство над Республикой в проливе, но армия и флот расходились во мнениях, хорошо это или нет. Воздушные силы, включая магов, были готовы оказать поддержку любой из сторон, если их попросят, но заботы армии и флота сильно отличались.

Флоту, очевидно, не терпелось прорваться через пролив, чтобы навязать Республике морское сражение и разбить противника. Далее они предлагали провести десантную операцию, как в случае с Альянсом Энтент, чтобы полностью уничтожить страну.

Насколько мог судить Зеттюр, высадка десанта с моря позволила бы отделаться меньшими потерями, чем при штурме вражеских окопов. Вопрос заключался лишь в безопасности морского маршрута. Оказавшись в проливе между Республикой и Содружеством, кто знает, будет ли (внешне) нейтральное Содружество просто стоять в сторонке и наблюдать за падением Республики?

Он уже обсуждал эти вопросы с генерал-майором фон Рудерсдорфом, и они вдвоём пришли к выводу, что если флот Империи войдёт в канал, то Содружество, вероятно, вмешается, чтобы сохранить баланс сил. Если это произойдет, то сбудутся опасения, озвученные в таких докладах, как «Прогнозы в отношении дальнейшей формы и характера текущей войны» и «Теории тотальной войны».

«Да. Мировая война».

Расширение географии войны будет напоминать бесконечную цепную реакцию, и её не избежать. Если это произойдёт, на всех фронтах может возникнуть сценарий, ныне разворачивающийся на Рейне.

Республиканская армия на Рейнском фронте была довольно многочисленной, но, сражаясь с одной лишь Республикой, Империя ещё могла выйти победителем.

Но что произойдёт, если появится крупный экспедиционный корпус Содружества? В этом случае уже Имперская армия окажется в меньшинстве.

Весьма сомнительно, что Имперский флот сможет остановить флот Содружества, а если к нему присоединятся остатки республиканского флота, то имперцам останется только защищаться.

Разумеется, медлить было нельзя. Если затянуть боевые действия, то даже Империя выдохнется, и тогда они потеряют стратегический эффект от разгрома Дакии и Альянса Энтент.

Им была невыносима мысль о том, что именно Содружество или какая-нибудь другая держава, пожелавшая всунуть свой нос, сумеет извлечь из сложившейся геополитической ситуации максимум пользы.

«Как быть с этой дилеммой?»

Но любому было ясно, что если оставить всё как есть, то любой удар по линиям снабжения может привести к катастрофе. В этом-то и заключалось их затруднительное положение.

С момента основания государства, Великий Рейх смог заполучить свои исторические земли, но при этом его преследовали территориальные конфликты, так что Империя никогда не испытывала недостатка в предпосылках для будущих войн.

Отсюда и все их беды. Будь у них простое решение — никому бы не пришлось ломать голову. Но, к счастью или нет, в зале присутствовали люди, знавшие план.

Зеттюр знал. Он знал, что им нужно просто не проиграть. Зеттюр верил, причём в весьма удивительной, как для военной, степени, что им нет нужды идти в атаку. Проще говоря, Империю устраивал статус-кво.

Рудерсдорф тоже понимал это. Он знал, что для них нет необходимости всерьёз штурмовать вражеские окопы. Однако, в отличие от Зеттюра, он не мог смириться с мыслью, что война на истощение — это хорошо. Он обладал ясной солдатской решимостью: Если есть возможность снизить потери и одерживать победы на врагом, то почему не сделать этого?

Наконец они оба приняли решение и получили разрешение говорить.

— Мне кажется, нам следует изменить точку зрения на этот вопрос.

Зеттюр не считал себя робким, но, учитывая важность своих дальнейших слов, даже он нервничал. В голосе Зеттюра был лишь намёк на жесткость, слишком незначительный, чтобы кто-либо мог уловить его, но он старался говорить как можно спокойнее.

Его тайный план, чтобы размотать это хитросплетение, будет кровавым. Гордиев узел — это всего лишь история. Острый меч остаётся острым независимо от того, кого или что режет.

— В пределах существующей доктрины и с нынешними ценностями мы, вероятно, не осилим эту войну. Нам нужна смена парадигмы.

Добиться победы, атаковав замок противника и заставив его подписать капитуляцию, больше не представлялось возможным. Трудно требовать полной капитуляции, если только твой враг не Дакия или Альянс Энтент, кратно уступающих тебе в военной мощи. Глядя на нынешнюю резню, казалось, что стороны будут наносить друг другу мелкие порезы, пока одна из них не истечёт кровью.

— Не стремиться к победе, а избежать поражения. Если мы этого не сделаем, нам будет слишком трудно остаться последними выжившими.

— …Генерал фон Зеттюр, вы хотите сказать, что возражаете против наступления? — недоуменно спросил офицер из Оперативного отдела, думая «вот до чего мы докатились».

Нет, скорее всего, то был лишь здравый смысл. Для Империи наступление — это способ победить, растоптать врага и закончить войну. Но они ошибались.

— Нет, я поддерживаю наступление как таковое, но считаю, что мы должны изменить его оперативные цели.

— Изменить цели?

«Продолжайте — нет, остановитесь», — вопрос мог подразумевать и то, и другое, но далее Зеттюр сделал попросту сенсационное заявление.

— Целью операции должен быть не прорыв. Нужно добиться, чтобы в результате наших действий враг оказался обескровлен. Другими словами, наш план наступления заключается в том, чтобы уничтожить как можно больше вражеских солдат.

Вывод: измотать противника.

«Методично пуская врагу кровь, мы истощим его ресурс и подавим способность оказывать дальнейшее сопротивление».

Это замечание Дегуршаф.

Он до сих пор помнил каждое слово, сказанное ему юной девушкой в библиотеке военной академии. Потрясение от того, что она так бесстрастно говорила о мире тотальной войны, было поистине неизгладимо. А теперь, когда все происходило именно так, как она говорила, он был удивлен еще больше.

«Как много всего ей удалось предвидеть?»

Предсказать будущее войны чрезвычайно сложно.

Единственное незыблемое правило — то, что было недавно здравым смыслом, может в одно мгновение перестать им быть, и тогда на поле боя воцарится новый порядок.

«Мало кто из солдат способен адаптироваться к этим изменениям, поэтому предположить, что существует человек, способный предвидеть их, — это!..»

— Другими словами, мы будем изводить врага, пока он не сдастся. Это единственный способ победить.

Кто-то неосознанно пошевелился: в тихой комнате громко скрипнул стул. Наступила полная тишина.

На самом деле Зеттюр был спокоен. Нет, строго говоря, он сочувствовал Дегуршаф. Теперь он осознал, что тогда в библиотеке она была в состоянии говорить так спокойно, потому что понимала.

Понимала, что цена прорыва окажется слишком высокой. Даже если это удастся — потери будут запредельными. И если Содружество, испугавшись резкого ухудшения военной ситуации, решит вмешаться, то Империю очень легко отбросят назад — худший возможный исход.

Если пролитая солдатами кровь не приведёт к сколь угодно значимому успеху, их воля к борьбе вскоре рухнет.

«Я не могу отправить людей прорываться в таком состоянии. Отдай я приказ о штурме — это лишь приведёт к ещё большим потерям».

Если так, почему не позволить врагу самому совершить эту ошибку?

«Мы просто подождём, пока Республика утонет в собственной крови».

Зеттюр полагал, что это единственный приемлемый вариант для Имперской армии. Другими словами, война заключается не в героях или доблестных проявлениях мужества, а в том, насколько эффективно вы можете убивать своих врагов.

Иначе говоря, этот конфликт неизбежно превратится в тотальную войну.

— Итак, мы будем тщательно уничтожать вражеских солдат и припасы. Я прошу разработать план наступления в соответствии с этими целями. На данный момент это всё.

«Наше будущее, похоже, уже предрешено», — говорят застывшие лица его коллег и подчинённых.

«Ты безумен», — вот что они думают на самом деле.

Операция, предложенная Зеттюром, является полной противоположностью всем представлениям о здравом смысле. «Оставить часть своей территории без защиты и сосредоточиться на уничтожении полевой армии противника? Расправиться с врагом системными, циклично повторяющимися действиями? Поручив эту операцию армиям, призванным защищать Отечество?» Никто не мог и помыслить о таком.

Но рано или поздно присутствующие штабные офицеры поймут — другого пути нет. Он не знал, когда, но был уверен, что со временем они тоже придут к этой стратегии, рассмотрев её военные достоинства во всех аспектах, кроме эмоционального.

— Я согласен. Нам, очевидно, следует сосредоточиться на уничтожении полевой армии противника, — несмотря на колебания остальных, Рудерсдорф чётко заявил о своей решительной поддержке идеи Зеттюра. Он понимал, что потомки строго осудят их за этот выбор, но всё же принял решение и уверенно заявил о своей позиции.

«О, этот безумный мир, где подающие надежды молодые люди сражаются друг с другом в смертельных битвах, соревнуясь, кто сможет пролить больше крови... И мы, скорее всего, впишем свои имена в историю как предводители этого сумасшествия. Раз так, то давайте хотя бы немного улучшим ситуацию из закончим эту войну своими руками».

— У меня есть идея… Мы наступаем. Я верю, что лучший план — это убегать вперёд!

Следуя вышесказанному, он внёс предложение, напрочь лишённое рациональности: воевать не за территорию, а за армию.

***

«О, Боже, почему ты позволяешь таким вещам происходить?»

После того, как его стошнило всем тем, что он успел съесть накануне, младший лейтенант Уоррен Гранц жаловался небесам на судьбу в углу своего жилища. Даже воспоминания о пережитом приводили его в ужас.

Я ударил лопатой по голове неизвестного солдата-республиканца, и продолжал размахивать ею как сумасшедший. Затем приказ вернул меня к реальности, и вскоре после этого нам приказали уходить.

Я вливал ману в свою вычислительную сферу так, словно от этого зависела моя жизнь, чтобы очертя голову мчаться по небу.

Как только я взлетел, по мне начали стрелять несколько пулемётов.

Я лихорадочно сформировал защитную оболочку и защитную мембрану. Я должен сбежать отсюда, несмотря ни на что. Подумав об этом, я совсем забыл о прикрытии и бросился наутёк.

В этот момент всё и произошло. Будь то причуда судьбы или проделка дьявола, но я увидел майора, которая с бешеной скоростью поднималась вверх. Несмотря на тёмную ночь, она — командир батальона — бодрым голосом пела гимн. Я не мог поверить своим ушам, но боялся, что она улетит одна и бросит меня, поэтому изо всех сил старался не отставать.

«Не хочу остаться позади, не хочу остаться позади», — вот о чём я думал, набирая высоту, но вдруг, откуда ни возьмись, появился лейтенант Вайс, схватил меня за руку и потянул вниз. По возвращении на базу он устроил мне разнос: «Какого дьявола ты летишь за командиром, когда она выступает приманкой для врага? Ты вообще в своём уме?!» Если бы он меня не спас, я бы превратился в фарш подобно тем двум парням, которые попали на фронт одновременно со мной.

В тот момент я думал лишь о том, как вернуться на базу, поэтому мои воспоминания насчёт обратного полёта были покрыты туманной дымкой.

Глядя на запись, сделанную моей вычислительной сферой, я хочу поблагодарить Бога за то, что мне каким-то образом удалось уйти из-под такого плотного огненного дождя.

То было лишь несколько секунд. Реакция пары солдат из седьмого взвода оказалась заторможенной, и они поплатились за это своими жизнями.

Одно короткое мгновение. Но до чего важное.

Вернувшись на тыловую базу, моим рукам вернулось ощущение отдачи от удара кого-то по голове. Мне стало нехорошо. Хотя это происходило не только со мной — все новобранцы чувствовали то же самое.

То было чувство вины — как будто я вдруг стал преступником, недостойным прощения.

А прямо рядом с нами и терзающими нас переживаниями старшие офицеры хладнокровно допрашивали пленных.

— Говорите правду. Если солжёте, моя рука может и соскользнуть.

— Расслабьтесь, мы придерживаемся правил войны. Если дадите клятвы, как военнопленные, то у вас даже будут права.

— Вам не о чём волноваться. Мы не палачи, а нормальные, разумные люди.

...Я не мог в это поверить.

Не мог поверить, что люди способны на такое.

Мне казалось, я понимаю, что здесь война, где совершаются жестокие, бесчеловечные поступки.

Я сам солдат. И думал, что раз уж я военный, то без колебаний выполню свой долг.

...Ключевое слово: думал. Но что это было?

Долг солдата, что нужно выполнить, чтобы спасти родину?

Мой долг?

Я не мог вынести это чувство. То было странное ощущение, будто я навсегда теряю себя. Я не хотел вспоминать свой первый... первый раз, когда убил кого-то собственными руками.

Люди слишком легко умирают на поле боя. Те, с которыми ты ужинаешь вечером, могут исчезнуть до завтрака.

Прошло совсем мало время, но я стал убийцей, а мои друзья погибли. Рейнский фронт — это настоящий ад.

В голове промелькнуло желание сбежать. Но потом...

Пришёл дневальный и сообщил, что завтрак готов. Поскольку мы находились на тыловой базе, я, как офицер, имел право воспользоваться временной офицерской столовой.

Другими словами, я обязан завтракать в офицерской столовой.

Я прополоскал рот и поправил униформу. В зеркале отразилось моё изможденное лицо. Всего за один день я превратился в чудовище. Я не мог поверить, что это правда я.

— …Теперь я видел войну.

Тихо.

Мои внутренние мысли сами собой выскользнули наружу.

Опираясь на раковину, я сдержал подступающую тошноту, а затем поднял глаза к небу.

«Да как возможно, что все ведут себя так по-нормальному в этом безумном мире войны?»

Это чувство стало сильнее, когда я вошёл в офицерскую столовую.

Там было полно офицеров из моего батальона. Я слышал, что командир уже поела и ушла работать. Прочие офицеры, не торопясь, болтали.

Несмотря на недавние события, местами я даже слышал смех. Все улыбались и разговаривали, не показывая беспокойство. Что-то в этой пропасти между безумием, царившим на поле боя, и нормальной сценой завтрака вызвало у меня отвращение.

Мне, как положено, подали еду, но откуда взяться аппетиту? Тем не менее у меня ещё оставалась солдатская привычка проталкивать еду в горло, если придётся.

При помощи кофе я размочил твёрдое печенье и заставил себя съесть его вместе с беконом. Вкус мне особо не запомнился, но я решил, что пища необходима моему организму для выживания.

«Людям нужно питаться даже в такие моменты. Это то же самое, что заставлять себя есть, когда валишься с ног после занятий в училище», — вот как я убеждал сам себя, но прошло неприлично много времени, прежде чем я закончил трапезу.

Затем я направился в малую аудиторию на обычное утреннее занятие.

По складу ума я был человеком, выполняющим приказы в силу привычки, выработанной многократными повторениями команд в дни моей подготовки в училище. Даже в моменты, когда у меня заканчивалась сила воли, я оставался солдатом.

И тут я понял, что хочу разразиться хохотом.

— …Стоп, что?

«Я могу смеяться».

Это было поразительное, потрясающее открытие.

Наверное, я просто не ожидал этого, учитывая своё состояние. Однако человеческий дух, оказывается, может быть на удивление стойким.

— Ой, мне нельзя опаздывать.

Я завтракал чересчур долго, хотя солдатам полагается есть быстро и всегда быть наготове.

В то утро мне нельзя было терять времени. Если бы я задержался по пути, то не успел бы на лекцию. Осознав, что опаздываю, я тут же помчался по коридору.

— Это младший лейтенант Гранц, я захожу.

— Гранц? Заходи, конечно.

Но когда я вошёл, в аудитории было лишь несколько командиров рот и ключевых офицеров. Все они бросали на меня недоуменные взгляды.

«Неужели я опоздал», — мелькнула у меня в голове мысль, но, взглянув на часы, я увидел, что успел за пять минут до начала.

Обычно все приходили как раз к этому времени.

Было странно, что я один поспешил на занятия.

— В чём дело? У вас же вроде выходной сегодня.

Вероятно, лейтенант Вайс уловил причину моего замешательства, и после его слов до меня наконец дошло.

— Прошу прощения, лейтенант. К моему стыду, я думал, что у нас сегодня занятия.

Похоже, шок от вчерашнего вечера оказался настолько велик, что я забыл обо всём, сказанном мне после. Поморщившись, лейтенант Вайс объяснил, что по возвращении нам предоставили отгул. Я проснулся рано, думая обо всём подряд, но они решили, что я просто решил неспешно позавтракать в своё удовольствие. Другими словами, старшие офицеры решили, что я спокойно завтракаю в свой выходной, и не стали допытываться насчёт странностей в моём поведении.

Я должен был понять это раньше.

— Прошу прощения.

— А? Да расслабься ты. Скажи лучше, что думаешь о вылазке? — спросил лейтенант Вайс, указывая на стул. Остальные офицеры, видимо, тоже были не против, и я решил присоединиться к ним... Что ж, это была хорошая возможность. Что посеешь, то и пожнешь.

— Честно говоря, я как будто был в трансе. Не успел опомниться, как уже вернулся на базу.

Я не хотел умирать, поэтому был полностью сосредоточен на поступавших приказах. Если бы меня спросили, чем конкретно я там занимался, то за туманными воспоминаниями я бы не вспомнил правильный ответ.

Было неловко, но я решил не лукавить.

— Да, думаю, примерно так это и случилось.

— Ну, ты молодец, что справился. Учитывая, что это твой первый боевой опыт, в следующий раз будет намного легче.

Но офицеры, похоже, не винили меня. В академии меня бы пожурили — мол, не забивай себе голову ерундой! Здесь, на передовой, народ был куда практичнее; собеседники выразили одобрение тому, что я справился и выжил.

Они были действительно добры ко мне, словно быть чуткими — это норма для них.

— Каждый должен пройти через это испытание. Ну, если вы пережил тренировки командира, считай, что всё более-менее в порядке.

— Лейтенант Серебрякова поднаторела, просто летая за ней следом.

— Ну да, так и есть… Может, кто-то хочет поменяться со мной местами?

— Ха-ха-ха. Я заместитель командира, так что не могу летать вместе с ней.

— Командирам рот не положено сбиваться в кучу, так что, к сожалению, мои обязанности не позволят это обмену свершиться, лейтенант.

— Очень жаль, — лейтенант Серебрякова надула щёки, будто в самом деле злилась.

Здесь собрались люди, создававшие эту мирную атмосферу, — ветераны, которые ещё вчера выкладывались на все сто.

Мне вдруг показалось, что я могу вздохнуть с облегчением. Еще мгновение назад я был потрясен, но теперь начал понемногу успокаиваться.

Никто не говорил об этом, но, уверен, все они были расстроены, когда впервые стреляли в кого-то и отняли чью-то жизнь.

Но теперь у них есть эти воспоминания, и они вообще не переживают на этот счёт.

— Не надо слишком заморачиваться, лейтенант. Просто сосредоточься на том, чтобы остаться в живых.

Кто-то похлопал меня по плечу и отпустил. Это было доказательством того, что опытные офицеры начали воспринимать меня чуть более зрелым, нежели только-только вылупившимся птенцом.

***

На следующий день…

Для Тани всё идёт слишком хорошо. Начнём с того, что когда она просыпается, завтрак и кофе уже аккуратно приготовлены и поданы.

Нет ни назойливых артобстрелов, ни врагов, забредших в их воздушное пространство, поэтому после спокойного приёма пищи её первые административные задачи на сегодня выполняются без сучка без задоринки. Слишком гладко. Запрос, на выполнение которого обычно уходят недели, выполняется за один заход, а припасы доставляются практически немедленно.

Можно ли столкнуться с большим ужасом? Снабженцу полагается быть бережливым, но он с улыбкой передаёт магические детонаторы и особые пули для использования в магических формулах. Встреча с ухмыляющимся коллектором или аудитором казалась ей более реалистичной… Хотя нет, это совершенно немыслимо.

Впервые за долгое время всё идёт по плану. Она бы никогда не подумала, что доставка грузов и бумажная волокита могут происходить в столь дружелюбной манере.  Удивлённой Тане остаётся лишь насторожиться от такой неожиданной эффективности.

В конце концов, поставки и проверка документов работают по железным правилам под названием «не раскачивай лодку». Иными словами, эти процессы можно описать как самопроизвольный феномен.

Если что-то происходит не как обычно — это явный признак аномалии.

«Пожалуй, мне стоит какое-то время не выходить на улицу без крайней нужды», — думает Таня, настраиваясь на любые возможные проблемы.

«Сегодня меня определённо ждут неприятности».

Укрепившись в этой мысли, Таня собирается с силами. Она отдаёт солдатам в окопах строгий приказ быть начеку. Она переводит своё подразделение на второй уровень боевой готовности. Она следит за противником, в любой момент готовая оправдать звание своего батальона, как «отряда быстрого реагирования».

Но, по непонятной причине, ничего не происходит. Наступает время обеда. Подают еду — настоящий стейк с квашеной капустой. Есть даже сок ревеня на десерт.

Все это только что прибыло по на удивление хорошо работающим линиям снабжения.

Все солдаты из её подразделения энергично поглощают пищу, но она всё ещё не может поверить своим глазам и слегка проверяет еду, прежде чем приступать к обеду.

Я завидую тому парню, которому повезло отравиться картошкой и уехать в безопасный тыл.

Интересно, не хотят ли они и меня отправить следом, как человека, подмочившего Империи отношения с Содружеством? Если схлопочу пищевое отравление, они с радостью принесут меня в жертву, так что мне лучше не допускать этого.

Конечно, наблюдать за тем, как мои подчинённые поглощают мясо, — сущее мучение.

Быть единственной, кто вынужден ждать, — очень невесело. А вдруг окажется, что никакого подвоха нет? Я больше не могу терпеть. Из последних сил балансируя между разумом и желанием, я уже собираюсь приступить к еде, когда случается это.

В столовую забегает лейтенант Вайс с телеграммой, и Таня упускает возможность поесть.

— Майор, это от командования!

Не имея другого выбора, кроме как положить нож и вилку, чтобы отдать честь, Таня превращается в само воплощение недовольства.

Не будь он таким толковым, я бы выгнала его прямо сейчас.

Попробуй хоть немного проникнуться атмосферой. Раз ты мешаешь мне вкусно поесть на передовой, где такая роскошь выпадает раз в год, пусть лучше у тебя там будет что-то важное. Возмущённая до глубины души, Таня может ответить лишь ворчанием, хотя и знает, что это эмоциональная реакция.

— …Лейтенант Вайс, я обедаю.

Её тон не звучит как осуждение, но сочится слабо заметным недовольством. Большинство подчинённых начали бы сомневаться, заговори с ними начальник таким голосом. Никому не хочется навлечь на себя гнев командира. Но в особых обстоятельствах они будут стоять на своём, и сейчас — один из тех редких случаев.

— Прошу меня извинить, но это очень срочно.

Тот факт, что он не принёс мне телеграмму, а просто передал короткую шифровку, сулит дополнительные проблемы.

— Хм? Это не приказ?

Обычно приказы приходят по телеграфу.

И если они адресованы командиру, никто, кроме радиста, не может с ними ознакомиться.

Но в отдельных случаях используют короткие шифровки — обычно, когда передавать телеграмму либо невозможно, либо бессмысленно. В общем, то, что меня ждёт, будет либо глупым, либо раздражающим и глупым.

— Вам приказано явиться немедленно.

— Немедленно явиться? Понятно.

Ну что за день.

Он будет просто ужасным.

________________________________________

Перевод: RedBay

Бета: May-Bee

Спасибо, что читаете!

________________________________________

ВРЕМЕННО ВОЗМОЖНО ПОВЫШЕННОЕ КОЛИЧЕСТВО ОШИБОК, СКОРО ИСПРАВИМ.