Даже сейчас, закрывая глаза, она вспоминает.

Темная ночь.

Образ ее отца, раз за разом размахивающего мечом с лицом, искаженным невыразимой мукой.

Он размахивал им всегда — и под дождем, и в снег. Даже когда ладони были стёрты в кровь, а губы растрескались и покрылись волдырями.

Всегда. Всегда.

В ее памяти отец всегда размахивал мечом.

Маленькая Ю Исоль не знала, что им двигало.

С тех пор, как она себя помнила, он только и делал, что размахивал мечом. Он просыпался и размахивал, размахивал до самого заката, а затем, почти падая от изнеможения, сжимал обуглившийся манускрипт и рыдал.

То он мучился в агонии, то гневался, а иногда выл, словно дикий зверь.

— Я вернусь.

Говорил он, схватив маленькую Ю Исоль за руку.

Что когда-нибудь, когда ему удастся распустить идеальный цветок сливы, он возьмет ее за руку и вернется на Хуашань. И будет просить прощения у старейшин секты.

— Я заставлю цветок сливы расцвести.

Ю Исоль медленно открыла глаза.

"Отец хотел вернуться на Хуашань."

"..."

"Кажется, он думал, что для этого нужны веские основания. Ведь он отвернулся от наставника и бросил его. Такой человек не может вернуться с пустыми руками и просить прощения."

"...Значит, тот манускрипт..."

Ю Исоль тихо кивнула.

"Отец собирался восстановить его. Он думал, что если он восстановит тот манускрипт и вернет сливу Хуашань, то ему простят его бегство."

Услышав это, Пэк Чхон невольно испустил стон.

Восстановить?

Из этого?

'Немыслимая затея...'

Восстановление имеет смысл, только если имеешь представление об исходной форме. Пытаться восстановить оригинал по манускрипту, более половины которого было утеряно,— все равно что искать одну песчинку в пустыне.

"Хм-м."

Чон Мён, слегка вздохнув, посмотрел на Ю Исоль.

"И что же?"

Она молча смотрела на книги.

Эти несколько десятков книг были результатом того, как её отец изучал и исследовал технику Двадцати Четырех Движений Цветущей Сливы. И вся их суть была собрана в последней книге.

"Он слабел день за днем. Потому что одержимость невозможным съедает человека."

"..."

И дело было не только в физическом истощении.

Перед самой смертью отец почти не отличался от безумца. Он размахивал мечом своими иссохшими, как зимние ветви, руками, и, с впалыми, как у мертвеца, глазами, лихорадочно читал манускрипт. Бесчисленное множество раз он записывал что-то новое и снова пытался систематизировать все это.

Но.

Ее отец так и не смог постичь меч Хуашань.

В день, когда шел густой снег.

Ее отец, размахивая мечом в снежной бури, словно безумный, несколько раз изрыгнул кровь на землю. Затем он разорвал в клочья манускрипт, который все это время пытался систематизировать.

— Я не могу постичь. Я! Я... Я не могу постичь...

То, как её отец горько рыдал, навсегда врезалось в память Ю Исоль, словно клеймо.

— Исоль...

Умирая, он схватил руку Ю Исоль и сказал:

— Ты должна заставить расцвести цветок сливы. Нет, ты ни в коем случае не должна цепляться за цветок сливы! Нет. Нет. Ты.... Нет! Ты не должна. Ты не должна стать такой, как я.

Слова, которые маленькая Ю Исоль не могла понять.

— Простит ли меня наставник... Поймет ли он меня, того, кто бросил их и ушел... Как же я скучаю по цветам сливы Хуашань... Цветы сливы...

Это было предсмертное желание её отца.

Ю Исоль провела несколько дней в той хижине вместе с телом. Ничего не ела, не пила, и, находясь рядом с остывшим телом отца, она собирала по кусочкам разорванные страницы книги.

В это время кто-то нашел хижину. Это был Хён Чжон, который поспешил туда, получив последнее сообщение от её отца, предчувствовавшего свою кончину.

Обнаружив Ю Исоль, почти умирающую от голода, он горько разрыдался.

— Ах ты, глупец...! Зачем же! Зачем!

Хён Чжон, обхватив маленькую девочку, долго рыдал. Тепло его рук до сих пор ощущалось на её спине.

До сих пор...

Ю Исоль сказала безразличным голосом:

"Отец был глупцом."

"..."

"Он бросил Хуашань, но не смог от нее отказаться. Кажется, сбегая из Хуашань, он надеялся на какую-то другую жизнь, но отец был одержим сектой больше, чем кто-либо на этом свете. Поэтому всю жизнь провёл в сожалении и боли."

Ее взгляд был прикован к пылающему костру.

Ей все еще было трудно понять отца.

Если он так дорожил Хуашань, зачем же бросил? Если уж бросил, то должен был забыть. Почему же не смог отпустить? И если так сильно по ней тосковал, почему не склонил голову и не вернулся?

Ей всё ещё было трудно понять.

"...Саго."

Тан Сосо, окликнув её, так и не смогла продолжить и снова плотно сжала губы.

Что ей сказать?

По крайней мере, в этот момент она не могла подобрать слов для Ю Исоль. Потому что понимала, сколько всего скрывается за этим спокойным голосом.

Тогда Чо Голь, молча слушавший все это время, заговорил.

"Но тогда..."

Его взгляд был обращен к стопке манускриптов.

"Почему же Лидер Секты не забрал этот манускрипт? Даже если он и неполный, но все же Двадцать Четыре Движения..."

"Он бесполезен."

Чон Мён сказал равнодушным голосом.

"Если бы его принесли на Хуашань, нашлись бы те, кто, глядя на него, тоже попытался бы восстановить его самостоятельно. Тогда Хуашань точно погибла бы. Потому что все бы мучились, цепляясь за невозможное."

Мимолетная надежда порой бывает куда более жестокой, чем мучительное отчаяние.

В то время на Хуашань не было никого, кто мог бы восстановить технику Двадцати Четырех Движений Цветущей Сливы, опираясь на это. Нет, это было бы невозможно для кого бы то ни было в Поднебесной.

Даже если бы Чон Мён, не зная техники Двадцати Четырех Движений Цветущей Сливы, восстановил этот манускрипт, он создал бы собственное, совершенно отличное от оригинала искусство владения мечом, но не имеющее ничего общего с изначальной формой Стиля Цветущей Сливы.

'Гиблое дело...'

Чон Мён слегка прикусил губу.

Бесконечно глупое, бесконечно бессмысленное.

Но...

'Значит, так сильно этого хотел.'

Наверное, у него и мысли не было вернуться на Хуашань и умереть вместе с ней. Наверное, он отчаянно хотел найти ключ к возрождению Хуашань.

Даже если это была тщетная одержимость.

"Вот почему саго..."

"Нет."

Ю Исоль покачала головой.

"Я не оправдываю отца. Отец бросил Хуашань. Для меня, как ученицы Хуашань, это непростительно."

"...Саго."

"Лидер Секты сказал, что прощает, но это нельзя простить. Как может быть прощен тот, кто бросил наставника? Поэтому..."

Она, против своей обычной сдержанности, говорила долго, затем замолчала и закрыла глаза.

"...Пустые слова..."

Воцарилось тягостное молчание.

Зная, что неумелое утешение может обернуться жалким сочувствием, все просто переглянулись и замолчали.

Тут Чон Мён внезапно сказал:

"Ладно, пойдем спать."

Взгляды учеников обратились к нему.

"Кажется, все уже высказались, да и ничего особо великого в этой истории нет. Если смотреть на суть — просто зашли навестить могилу отца по пути. Разве не так?"

"Чон Мён!"

Пэк Чхон с рассерженным лицом резко вскочил с места.

Но сама Ю Исоль с невозмутимым лицом кивнула.

"Верно."

Услышав это от той, о ком идет речь, Пэк Чхон на мгновение потерял дар речи. Ю Исоль спокойно продолжила:

"Просто хотела зайти. Думала, он обрадуется, узнав, что Хуашань возвращает себе былой облик."

Но Чон Мён с равнодушным лицом поднялся с места.

"Умерший — всего лишь умерший."

"...Я знаю."

"Подумал, будет какая-то великая история. Я пойду спать. Если выдвигаемся завтра утром, ложитесь поскорее. Придется бежать еще быстрее, чтобы наверстать упущенный день."

Не оглядываясь, он зашагал в хижину. Оставшиеся ученики Хуашань с неловкими лицами смотрели ему вслед.

Ю Исоль сказала:

"Сахён."

"А?"

"Мы тоже ляжем."

"...Да. Давайте."

Пэк Чхон тихо кивнул.

Сон, казалось, не шел, но, как и сказал Чон Мён, продолжать поднимать эту тему было бы нехорошо ни для них, для Ю Исоль.

"...Спасибо, что рассказала."

"Не за что."

Ее взгляд вновь устремился в темное ночное небо.

"Вы же не чужие."

И тут.

Ю Исоль внезапно открыла глаза.

С немного растерянным лицом она огляделась вокруг. Внутри хижины, развалившись, лежали и спали ученики Хуашань.

'...Когда?'

Она не помнила, как заснула.

Помнила, как все зашли в хижину и легли, но...

'Наверное, очень устала?'

Видимо, так. Похоже, все действительно крепко спали.

Тут рядом раздался голос.

"...Саго."

Оглянувшись, она увидела, что Тан Сосо с закрытыми глазами что-то бормочет.

"...Саго..."

Похоже, она разговаривала во сне.

Посмотрев на ее мирно спящую фигуру, Ю Исоль снова закрыла глаза. Но вскоре почувствовала лёгкий дискомфорт и беспокойно поднялась.

'Его нет.'

Среди спящих в хижине не было видно Чон Мёна.

'Где же?'

Ю Исоль тихо поднялась с места и осторожно вышла из хижины.

Возле почти догоревшего костра Чон Мёна тоже не было.

Оглядевшись вокруг, Ю Исоль слегка застыла. И, словно завороженная, поспешила.

Жууу-у-у-р.

Крепкое рисовое вино лилось на могилу.

Заросшая редкой травой могила начала пропитываться влагой.

Когда одна бутылка опустела, Чон Мён достал новую, откупорил ее и снова окропил могилу.

Выливая так вино какое-то время, Чон Мён в конце концов поднес бутылку ко рту.

Не мешкая, он залпом выпил содержимое, и, крякнув, вытер рот. Затем тихим голосом горько пробормотал:

"Дурак ты этакий."

Он не мог понять этого человека.

Если уж он бросил Хуашань, то хотя бы должен был жить хорошо. Тем более, совершенно недопустимо, чтобы человек с маленькой дочерью на руках рисковал жизнью ради невыполнимой задачи.

Глупый, жалкий, идиот.

Но...

"А я, вообще-то, люблю идиотов."

Чон Мён усмехнулся.

Лицо Чон Мёна, тихо смеявшегося, постепенно менялось. Он, присев перед могилой, отхлебнул вина и тяжело вздохнул. И в конце этого вздоха выплеснулись его истинные чувства.

"...Прости."

Он знал.

Это его вина.

Какая вина может быть на тех, кто бросил гибнущую секту и ушел? Кто в мире может требовать от людей, чтобы они держались за разваливающуюся секту и шли с ней на дно?

Те, кто остался, — великие, но те, кто не остался, — не виноваты.

"Зачем же ты так, дурак ты этакий..."

'Если уж бросил, то должен был забыть.'

'Зачем же ты, глупец, бросил, но не смог забыть и сожалел?'

'Дурак.'

"Я..."

Чон Мён, прислонившись к могильному холмику, посмотрел на звезды.

"На самом деле, я хотел отправиться в Северное Море."

С того момента, как он услышал слова «Демонический Культ», кровь ударила в голову.

Если бы рядом не было Хён Чжона, он бы схватил Поп Чжона за грудки и закричал: «Где это место!?». В этом мире он не хотел оставлять ничего, что связано с Демоническим Культом.

До сих пор, стоит закрыть глаза, перед ним встают образы его братьев по секте, умирающих на вершине Ста Тысяч Гор.

До сих пор.

"И всё же, я не могу отправиться. Всё же..."

Если с ним что-нибудь случится, оставшаяся Хуашань вновь погрузится в упадок, как в прошлом. Потеряв такую точку опоры, как Чон Мён, нынешняя Хуашань не сможет противостоять давлению Десяти Великих Сект и Пяти Великих Семей.

Хуашань вновь падёт, и появятся такие, как отец Ю Исоль.

Вот почему он не мог отправиться.

Вот почему.

Потому что нельзя повторить ту же ошибку.

Даже если от этого разорвется на части душа, он не может снова увидеть это зрелище. Если наступит момент, когда Хуашань вновь падет, он не сможет упокоиться с миром.

"У меня нет права рассуждать о прощении, но..."

Кончики пальцев Чон Мёна нежно коснулись влажного могильного холмика.

"...Теперь отдыхай. На Хуашань снова зацветет слива."

И, не отрывая бутылки от губ, он резко запрокинул голову. Ощущение, как крепкое рисовое вино обжигает горло, сегодня казалось особенно печальным.

"Да."

Он бросил бутылку и, пошатываясь, поднялся на ноги.

"Ты же говорил, что хочешь увидеть цветущие сливы, верно?"

Шшшшранг.

В тишине гор раздался звук вынимаемого из ножен меча.

"Хочешь увидеть — так смотри. Ты так давно хотел их увидеть, я должен тебе показать. Да."

Чон Мён, пошатываясь, словно пьяный, медленно опустил меч и закрыл глаза.

Кажется, он видит.

Образ того, кто на этой пустынной горе размахивал мечом снова и снова.

Образ того, кто страдал от неотпускающего сожаления и невыносимой реальности, одержимого лишь одним мечом.

Это было похоже на...

Свист.

Меч Чон Мёна начал медленно двигаться.

И вот, начиная с Нарастающих Цветов Сливы, развернулась техника Двадцати Четырех Движений Цветущей Сливы.

Идеальная в своей оригинальной форме техника Меча Цветущей Сливы, лишенная всякой искусственности.

Цветущая слива Хуашань, которую отец Ю Исоль пытался распустить всю жизнь, теперь являла свое великолепие на острие меча Чон Мёна.

'Смотри.'

'Глупец ты этакий.'

'Это та самая слива Хуашань, которую ты так отчаянно хотел увидеть.'

Та, что однажды увяла.

Потребовалось столько лет, чтобы она вновь расцвела.

Совершенная техника Меча Цветущей Сливы начала превращать бесплодную землю в багряную сливовую рощу.

Там, где цветет слива Хуашань, там и есть Хуашань.

Поэтому и это место — просто Хуашань.

В пышно цветущем лесу слив один мечник демонстрировал своё мастерство.

Словно отсекая сожаление, которое все еще не мог отпустить. Острие меча, двигавшееся изящно, было решительным, но печальным.

И...

Ю Исоль, смотревшая издалека на фантастически цветущие сливы, тихо закрыла глаза.

'Отец...'

Ее опущенные ресницы задрожали. И вскоре скатилась одинокая слеза.

— Ты нашла свой цветок сливы?

'Еще нет.'

'Еще нет.'

'Но...'

Ю Исоль открыла глаза.

Перед ней раскинулся сказочный, словно мираж, сливовый лес.

'Когда-нибудь...'

Наступит день, когда и на кончике ее меча расцветет прекрасный цветок сливы.

Тогда ее почивший отец наконец сможет обрести покой.

Когда-нибудь.

Да. Когда-нибудь.

____________

Перевод, редактура: Лунный Пирожок