[– Блять, давай поговорим, сказал же!]

Запись, судя по всему, вели с камеры, спрятанной где-то в комнате.

Верхний и нижний края изображения частично скрывали чёрные полосы.

Однако супругов, дрожавших от страха, камера захватила целиком.

БУМ! БУМ!

Удары ногой в дверь спальни, грохот, словно кто-то пытался её выломать, и дверная ручка заходила ходуном.

[– Не откроешь, я тут, блять, всё к хуям разнесу!]

Ё Хисук, испугавшись, шагнула к двери, но Ким Чхольхван преградил ей путь и покачал головой.

Он точно просил не открывать, однако Ё Хисук крепко зажмурилась и отпёрла замок.

[– Поговорить хочу, а ты не слушаешь. А?! Мне в лицо смотри и говори нормально!]

За дверью стоял Ким Хёнджун с бейсбольной битой в руках.

Зал загудел.

Родственники разинули рты от неверия, а бабушка по маме закрыла лицо руками и зарыдала.

[– Хён! Не надо! Словами, а? Словами!]

Ким Ёнджун вбежал следом и вцепился в бейсбольную биту в руке Ким Хёнджуна.

Ким Хёнджун в тонких латексных перчатках грубо отшвырнул его.

Ким Ёнджун отлетел спиной на угол комода и скорчился от боли.

[– Отвали, сирота хуев!

– Хёнджун-а, ну зачем ты так... Опусти биту. Успокойся, давай поговорим с отцом. А?]

Ким Чхольхван. Он обнял трясущуюся в панике Ё Хисук.

[– Родного бы растил нормально, а он каких-то сирот усыновляет и деньги впустую просирает, блять!

– Хёнджун-а, твой бизнес...

– Заткнись!]

Ким Хёнджун пнул Ким Чхольхвана и повалил его у кровати.

А затем замахнулся бейсбольной битой.

[– Ак! Уф!]

Побои продолжались, не давая толком издать и стона.

[– Дорогой!]

Раздался надрывный крик Ё Хисук, и Ким Ёнджун снова бросился на Ким Хёнджуна.

[– Хватит, умоляю! Не надо! Ты же натворишь беды!

– Отпусти, ублюдок! Безродный выкидыш, куда лезешь!]

Ким Ёнджун попытался снова вырвать у него бейсбольную биту.

Из-за угла съёмки разглядеть как следует не удавалось, но, видимо, Ким Хёнджун ударил Ким Ёнджуна локтем в солнечное сплетение.

Ким Ёнджун рухнул от дикой боли.

Убрав помеху, Ким Хёнджун снова замахнулся битой и принялся бить лежавшего на полу Ким Чхольхвана.

[– Хёнджун-а, умоляю... Прекрати! Дорогой, дорогой!]

Ё Хисук закричала в отчаянии.

Она подползла к Ким Чхольхвану, который лежал на полу и бился в конвульсиях.

Обхватила его руками и завыла.

[– Я всё сделаю, как ты хочешь, только прекрати, Хёнджун-а... Прекрати!

– Что ты несёшь, тварь. Убирайся!]

Ким Хёнджун пнул Ё Хисук.

Ё Хисук упала, а он обрушил удар на лежащего лицом книзу Ким Чхольхвана, бившегося в конвульсиях.

ХРЯСЬ! ХРЯСЬ!

С каждым взмахом бейсбольной биты летели кровавые брызги.

[– Умоляю, хватит, хён! Умоляю! Ы-ы-ы, хватит!]

Ким Ёнджун рванулся к Ким Чхольхвану.

И обхватил его, пытаясь закрыть собой.

[– Папа, папа, очнись... Папа!]

Ким Ёнджун, рыдая, тряс Ким Чхольхвана.

Он лихорадочно ощупывал его, пытаясь найти пульс.

[– Мама, ск... скорую... Вызови скорую, мама.]

Ким Ёнджун бормотал, запинаясь от ужаса и паники, но Ким Чхольхван, по-видимому, уже не дышал.

Ё Хисук послушалась Ким Ёнджуна и подняла телефон.

Однако Ким Хёнджун не дал ей этого сделать.

[– Ты что творишь, сука.]

Ким Хёнджун схватил Ё Хисук за волосы.

И швырнул её на пол.

[– Ёбаная! Тварь! Совсем! Охуела!]

С каждым ударом бейсбольной биты по Ё Хисук снова разлеталась кровь.

[– А-А-А! А!]

Ким Ёнджун попытался прикрыть её собой, но Ким Хёнджун отшвырнул его ногой.

[– Прекрати... умоляю, прекрати... ы-ы, уф.]

Ким Ёнджун бессильно повис на Ким Хёнджуне, но тот не обращал внимания и продолжал орудовать бейсбольной битой.

Вскоре она перестала двигаться.

Совсем.

Ким Хёнджун молча подошёл к супругам и проверил, не дышат ли они.

Ким Ёнджун стоял рядом и смотрел на это остекленевшими глазами.

[– Как... как такое могло...]

Ким Ёнджун, обезумев, повторял одно и то же.

Тогда издалека донёсся дверной звонок.

Ким Хёнджун, тяжело и хрипло дышавший, вздрогнул от звонка и выбежал в гостиную.

Издалека послышался стук и голоса полицейских, ломившихся в дверь.

Ким Хёнджун поспешно вернулся в спальню и сунул биту Ким Ёнджуну.

[– Подержи.]

Ким Ёнджун, совершенно не отдававший отчёта происходящему, послушно принял бейсбольную биту.

Ким Хёнджун же стянул латексные перчатки, вывернув их наизнанку, и засунул руку глубоко в штаны.

Видимо, прятал их под бельём.

Решив, что готов, Ким Хёнджун опрометью выскочил в прихожую.

Камера по-прежнему снимала тела двоих супругов и Ким Ёнджуна, стоявшего с бейсбольной битой в руках и пустым взглядом.

Но длилось это недолго, потому что издалека послышался голос Ким Хёнджуна, рыдавшего перед полицейскими.

[– Помогите, уф, спасите наших родителей! Остановите Ёнджуна! Ы-ы-ы-ы...]

На этом запись оборвалась.

Зал суда окутала ледяная тишина.

Даже судьи, и те не находили слов, а Ян Хансок застыл в потрясении.

Я оглянулся на зрительские ряды.

Кан Минджэ поднимал мне большой палец.

* * *

За 4 часа до заседания. 6:00 утра.

– А, адвокат-ним?

Я не поехал домой и готовился к процессу в конторе, когда ещё до рассвета дверь отворилась и вошёл Кан Минджэ.

– Рано вы. Хотя нет, одежда та же. Вы что, не уходили?

– Готовился к процессу. И кое над чем надо подумать.

– Пф. Из-за камеры, да?

Кан Минджэ поставил сумку и направился к кофеварке.

– Я тоже пришёл домой и думал. Для начала, если поднять проблемы с бизнесом Ким Хёнджуна и заявить, что это сильный мотив преступления, может и получится выбить недостаточность доказательств.

– Это не гарантировано.

Пока он варил кофе, я смотрел на восходящее солнце.

Знать, что видеозапись существует, и не иметь возможности найти её, тянуть время, – невыносимо давило.

– Кстати, Ё Хисук-сси правда жаль. Когда у человека стресс, ему нужен выход. Она, вроде бы, любила смотреть кино, но одна только ругань приводила её в панику, так что даже этого она лишилась... Получается, накапливавшийся стресс ей и сбрасывать-то было некуда. А ведь она ещё и в быту не могла нормально существовать.

Он протянул мне чашку и закурил.

– Она наверняка умерла с колоссальным грузом стресса. И такое больно осозновать.

– Да.

– Я пересмотрел дома выпуски с Ё Хисук-сси, и не знал, что и сказать. Такая живая, так легко улыбалась.

Кан Минджэ оперся на перила балкона и покачал головой.

Он, как и я, явно не находил себе места и потому пришёл в контору пораньше.

Хотел ещё хоть что-нибудь предпринять, вдруг да что-то всплывёт.

Хотя бы попытаться.

– Врач говорил, что Ё Хисук-сси от одной только ругани впадала в панику и рефлекторно бросалась искать камеру.

– Да, верно.

– И потому ей тяжело давалась повседневная жизнь.

– Да.

– У Ё Хисук-сси съёмочных дней набиралось больше, чем визитов к врачу. Настолько, что ей требовался менеджер.

– И?

– В панику её вводила ругань, а не всё подряд. На съёмках не ругаются. Если бы попросили окружающих не браниться при ней, она могла бы продолжать работу на телевидении.

Я отпил кофе и продолжил развивать мысль.

Что-то зыбкое, ускользающее бродило на задворках сознания.

– Съёмочная группа часто ругается при подготовке к эфиру?

– Не знаю. Сам на съёмках не бывал. Но ругаются, наверное, немало? У нас ведь тоже так.

– Продюсер <Нашего Счастливого Дома> материл ассистента режиссёра.

Я вспомнил свой первый визит на телестудию.

Ассистент режиссёра привычно сносил брань продюсера, а тот и не думал понижать голос, хотя его слышали за стенами монтажной.

– На съёмках <Нашего Счастливого Дома>, по просьбе Ё Хисук-сси, после каждого дубля она проверяла картинку и поправляла макияж. Так съёмки точно затянулись вдвое против обычного, и продюсер нервничал. На месте мог крыть ассистента на чём свет стоит.

– ...Тогда.

– На момент съёмок по всему дому стояли камеры. И когда продюсер в очередной раз орал на ассистента, если Ё Хисук-сси впала в панику, что она, по-твоему, сделала?

– Рефлекторно побежала нажимать кнопку записи?

– И тогда это попало на камеры, расставленные для съёмок.

Кан Минджэ поставил чашку и стрелой вылетел с балкона.

Я затушил сигарету и двинулся за ним.

– Они часто работают по ночам, так что съёмочная группа и сейчас может быть в монтажной.

– Искать ту запись поди долго. Придётся перерыть весь отснятый за тот день материал.

Мы без предупреждения примчались на телестудию, связались с ассистентом режиссёра и поднялись в монтажную.

Среди гор стаканов из-под лапши и кофейных банок сидели осунувшийся ассистент режиссёра и монтажёр.

– Чем обязаны в такую рань?

– Знаю, что вы заняты, но у меня одна просьба.

– Какая?

– Связана со съёмками выпуска с Ким Чхольхваном и Ё Хисук-сси. Продюсер-ним ругался при них?

Ассистент режиссёра с недоумением уставился на меня.

А потом усмехнулся, мол, что за наивный вопрос.

– На телевидении везде так.

– Я спрашиваю, было ли такое непосредственно на площадке, в день съёмок.

– Само собой.

– Вы помните, в какое время?

– С матами-то повседневными? Тогда это постоянно.

– Не про повседневное. Когда я впервые приходил сюда расспрашивать, помните тот день? Вот такое же, одностороннее, при вас тоже бывало?

Монтажёр по-прежнему непонимающе глядел на нас, а ассистент режиссёра задумчиво замычал.

Судя по его же словам, подобное случалось далеко не раз и не два.

– Бывало. После каждого дубля Ё Хисук-сси лезла проверять запись, вот он и вызвал меня, наорал, почему я ей потакаю и не прекращу это.

– Помните, когда именно?

– Конечно, нет. Помню только, что вечером.

– Тогда покажите нам записи со всех вечерних камер.

– Что? Со всех?

– Это необходимо для судебного процесса.

– Вы про немонтированный материал? Все съёмочные файлы.

– Да.

– Там на несколько часов просмотра.

– Ничего.

Монтажёр коротко объяснил нам, как ставить на паузу, перематывать назад и вперёд.

Мы с Кан Минджэ засели в углу монтажной, разделили материал пополам и принялись искать фрагменты, на которых продюсер ругается при ассистенте.

Время шло, на телестудию один за другим подтягивались сотрудники и, проходя мимо, с любопытством заглядывали в окно монтажной на двоих людей в костюмах.

– Адвокат-ним. 9:48. 9:48! Продюсер толкает ассистента лбом и за плечо бьёт!

Ассистент режиссёра за спиной недовольно обернулся на нас.

Я жестом велел Кан Минджэ говорить потише.

– Покажите, пожалуйста, записи с камер в спальне и в гостиной, начиная с 9:48.

На часах уже полдевятого.

Заседание в десять, а значит, через полчаса нужно выезжать.

Я лихорадочно просматривал запись, которую ассистент режиссёра запустил для нас, и резко нажал на паузу.

– Вот она.

На экране Ё Хисук тряслась мелкой дрожью от ругани продюсера, сдобренной отборным матом.

С тревогой озираясь, она забежала в спальню.

Подошла к книжному шкафу и стала рыться среди книг.

Вытащила что-то вроде большой энциклопедии и раскрыла.

В толстом переплёте, выдолбленном по размеру камеры, лежала камера.

В корешке едва виднелось крошечное отверстие для объектива.

Сколько она мучилась, придумывая этот тайник, чувствовалось сразу.

– Вот поэтому и не нашли. Ну надо же...

Ё Хисук включила камеру и убрала обратно в книгу.

А потом вышла из спальни.

На записи с камеры в коридоре она вышла из спальни и вдруг остановилась, опершись рукой о стену, точно что-то осознав.

Глубоко вздохнула и покачала головой.

Прижала руку к груди, несколько раз глубоко вдохнула.

Затем вернулась в спальню, открыла книжный шкаф и выключила камеру.

– Спасибо, что показали запись.

– А, да. Нашли, что искали?

– Да. Очень помогли. Спасибо.

– Ой, ну и хорошо.

Я собрал вещи и направился к выходу из монтажной, но остановился перед ассистентом режиссёра.

– Если кто-то оскорбляет вас на людях, это состав по статье об оскорблении, а в зависимости от содержания можно рассмотреть и клевету. При обвинительном приговоре по уголовному делу можно дополнительно подать гражданский иск и получить денежную компенсацию. Если понадобится помощь, звоните по номеру на визитке, которую я оставлял.

– Эй, что вы делаете! Идёмте скорее!

Кан Минджэ потянул меня за собой.

Ассистент режиссёра растерянно смотрел мне вслед, а я, оставив его позади, уже бежал по коридору бок о бок с Кан Минджэ.

– Поезжай на место преступления и забери камеру. Для начала проверь, записался ли на неё тот самый момент, и если за два месяца там есть ещё кадры побоев Ким Хёнджуна, сохрани. Я буду тянуть время на процессе.

– Понял.

– Как найдёшь запись, скинь сообщение. Когда смонтируешь версию для подачи в качестве доказательства и доберёшься до суда, сразу звони. И подготовь письменное обоснование получения доказательства. Кстати, ты умеешь монтировать видео?

– Попрошу кое-кого помочь. А вы точно сможете тянуть время?

– Я в суде хорош.

«За пятнадцать лет я провёл бог знает сколько процессов», хотел добавить я и прикусил язык.

На дворе 2008-й, и мой стаж всего пять лет.

– Ну да, вы и правда... Только когда сами о себе такое говорите, знаете, как-то нескромно?

Кан Минджэ рассмеялся и протянул мне свои ключи от машины.

– Берите мою. Я на такси.

На этом мы с Кан Минджэ разделились, и в перерыве он передал мне USB-накопитель с записью.

* * *

– Подделка! Это всё подделка!

Ким Хёнджун прорезал тишину криком.

Он вскочил с места в зрительских рядах и рванулся ко мне, напирая на дверцу.

Судебный пристав преградил ему путь.

Я посмотрел на него и продолжил.

– На основании представленного доказательства заявляю о невиновности подсудимого. Обоснование получения доказательства подаётся в письменном виде.

Я передал подготовленные документы судебному служащему, а председатель судебного состава передал их правому заседателю и левому заседателю.

– Обвинитель. Представлено доказательство невиновности подсудимого. Будете ли вы поддерживать обвинение?

После короткого совещания судья Ко Ильгук обратился к Ян Хансоку.

Ян Хансок с мрачным лицом стиснул зубы.

Он покосился на Хван Ёнчхана, сидевшего на дальнем краю зрительских рядов.

Хван Ёнчхан раздражённо поднялся и вышел из зала.

– ...Председатель-ним, обвинение в отношении подсудимого Ким Ёнджуна отзываю.

Зал суда, через который только что промчался вихрь, напоминал пепелище.

– Сторона подсудимого, если хотите что-то сказать, говорите.

Ко Ильгук произнёс это, глядя на Ким Ёнджуна с теплотой.

Ким Ёнджун, с залитым слезами лицом, закусил губу.

Я наклонился к нему и прошептал.

– Ким Ёнджун-сси, говорите всё, что хотите сказать.

Он взглянул на меня, точно не веря, что ему и вправду можно.

Руки в наручниках мелко тряслись.

Я встретил его взгляд и кивнул.

– ...Я.

Ким Ёнджун с трудом разомкнул губы.

– Я не убивал своих родителей. У-ы, хнык, ы-ы-ы.

Договорив, Ким Ёнджун горько разрыдался.

Я смотрел на него, и сердце сжималось.

Всю тяжесть бесчисленных ложных обвинений, которые он вынес на себе, я ощущал так, словно она касалась и меня.