Но для них собственная работа и школа, куда нужно ходить изо дня в день, перевесят любые юридические меры.

Даже те, кто что-то знает, скорее всего, промолчат.

И если применить способность, итог всё равно увижу один я, а сгодится он разве что как ориентир, ведь юридической силы у него нет.

«А если сразу заявить в полицию?»

Мысль мелькнула, но я покачал головой.

Если полиция вмешается с самого начала, круг возможных проверок расширится, и в чём-то станет проще, зато всплывут другие проблемы.

Сейчас такие времена, что к школьному насилию относятся чересчур беспечно, так что и полиция, вероятнее всего, не примет дело всерьёз.

Действовать с оглядкой она не станет.

Соберут учеников в классе и первым же делом спросят, видел ли кто, как Чинчхоля обижают.

А школьникам куда страшнее не полиция, а учителя, с которыми завтра здороваться в коридоре, и так называемый «главный в классе».

Если по итогам следствия не выйдет ничего серьёзнее принудительного перевода, детям придётся и дальше учиться бок о бок с Ли Хёкмином и расхлёбывать последствия.

Тогда они и вовсе замкнутся, а родители Ли Хёкмина тем временем позаботятся, чтобы ни дети, ни школа не сболтнули лишнего.

– ...

Выходит, лучше всего сначала раздобыть доказательства, а уже потом передать заявление о возбуждении дела.

А когда выйдет обвинительный приговор, на его основании запустить гражданский иск. Самый разумный ход.

* * *

На следующий день, едва придя в контору, я снова засел за судебные прецеденты и статьи.

Случаи, когда школьная травля доходила до суда, всё же встречались, просто на виду их не лежало.

В одной маленькой заметке говорилось, что и тогда родители, минуя комитет по школьному насилию и полицию, пошли прямиком в юридическую фирму.

Через адвоката они собрали юридически весомые доказательства, возбудили уголовное дело и добились хорошего исхода.

– Больше всего меня смущает, что отец Ли Хёкмина возглавляет государственное учреждение. Даже если соберём твёрдые доказательства и подадим уголовное заявление... полиция запросто не передаст дело дальше, или его срежут уже в прокуратуре.

– С железными доказательствами полиции деваться будет некуда, передаст как миленькая. А вот с прокуратурой сложнее.

Если у отца Хёкмина есть связи в прокуратуре, в суде дело вполне могли бы спустить на тормозах.

В уголовном процессе от меня ничего не зависит, так что зарекаться я не стал бы.

– Об этом тревожиться рано. Сперва доказательства.

Я отвёл взгляд от Кан Минджэ и снова уставился в монитор.

То, что отец Хёкмина руководит госучреждением, не давало покоя и мне, однако многое зависит от того, что это за учреждение.

Об этом успеется подумать и позже.

– Да, контора адвоката Ча Джухана.

Телефон только зазвонил, а Кан Минджэ уже снял трубку.

– А, да. Уважаемая мать Чинчхоля.

Я поднял голову, и Кан Минджэ перевёл звонок на громкую связь.

– Да, адвокат Ча Джухан тоже слушает.

– [Только что звонил классный руководитель. Говорит, ребята просто баловались, сменка Чинчхоля вылетела в окно, а он кинулся её ловить и сорвался. Нет, у меня просто слов нет...]

Будь это какая-то по-настоящему дорогая Чинчхолю вещь, всё могло случиться и так, как рассказано.

Но из-за какой-то сменки?

– С Чинчхоль-куном вы говорили?

– [Молчит, рта не раскрывает. Сколько ни спрашиваю, правда ли он играл с ребятами со сменкой и потому упал, он только...]

– Уважаемая, вы позволите мне сейчас подъехать в палату?

Если Чинчхоль хотя бы вспылит, как в прошлый раз, и хоть что-то ответит, я смогу проверить положение дел с помощью способности.

– [Хорошо, подъезжайте.]

Повесив трубку, я задумался.

По моему опыту, дела, где пострадавший – несовершеннолетний, тянутся тяжело.

Особенно когда раненный душой ребёнок замыкается в себе.

Способность моя, конечно, удобна, да только из того, кто молчит, она ничего не вытянет.

Выходит, если Чинчхоль так и решит отмалчиваться, придётся его расшевелить.

Да только давить на и без того издёрганного мальчишку само по себе сродни насилию.

Не знаю, уместно ли говорить о праве на молчание применительно к потерпевшему, но в Корее это право есть у каждого.

Тем важнее, чтобы Чинчхоль заговорил сам, по своей воле.

– Адвокат-ним, что-то не так?

Кан Минджэ, уже надевший пиджак и собравшийся на выход, посмотрел на меня.

– Я понимаю, что нужно сделать, чтобы распутать дело. Не понимаю, имею ли я на это право.

Кан Минджэ непонимающе уставился на меня.

– И что вы задумали?

– Хочу разговорить Чинчхоля. Надо же хоть что-то выяснить.

– ...А он заговорит? Даже если и заговорит, в ответ получим одну агрессию.

– Вот именно. Боюсь, ему же от этого станет хуже. Предложить разве психотерапию? Глядишь, понемногу и раскроется.

Кан Минджэ покачал головой.

– На психотерапию он не пойдёт. Для него это обиднее всего. Подумает, что с ним, выходит, что-то настолько не так, раз его уже к психиатру отправляют.

Сказано это было твёрдо, с непоколебимой уверенностью.

– С чего ты это взял?

– ...

Он не ответил.

– Поедемте пока. Надо же хоть что-то выяснить.

Помедлив и повторив мои же слова, он снял с вешалки мой пиджак и подал мне.

Вот только вид у него был смятённый.

* * *

– Адвокат-ним, нам, судя по всему, сюда.

Кан Минджэ сверился с номером палаты из сообщения и указал на один из коридоров.

Я двинулся за ним.

Чинчхоля перевели в одноместную палату.

Внутри их было двое: Чинчхоль, по-прежнему глядевший в окно, и его мать, не сводившая с сына измученных глаз.

– Ах, вы приехали.

Запоздало заметив нас, мать вскочила со стула и поздоровалась.

– Здравствуйте.

Чинчхоль на вошедших и не взглянул.

Мать покосилась на него и жестом позвала нас наружу.

Она провела нас в маленькую комнату отдыха в конце коридора.

– Чинчхоль-кун так ничего и не сказал?

– Нет. Только злится... Спрашиваю, правда ли то, что говорит классный руководитель, а он молчит. Со слезами умоляю, и выходит только хуже. Кричит, чем мне, мол, мама поможет. Я уж боюсь, как бы не стряслось чего страшного.

Мне его молчание тоже не сулило ничего доброго.

Как ни держись из гордости, загнанный в угол человек обычно открывается тому, в ком видит защитника.

Тем более Чинчхоль, который против воли ещё и сорвался с высоты на глазах у одноклассников.

А раз он молчит и теперь, значит, считает, что даже родители его не защитят.

– Уважаемая.

– Да.

– Скажите, когда Чинчхоль-кун раньше жаловался, что ему тяжело, как вы отвечали?

– Раньше? Так ведь о нынешнем Чинчхоль ничего...

– Нет, до этого. Любой случай подойдёт. Он что, ни разу не говорил, что ему тяжело?

Мать Чинчхоля надолго задумалась над моим вопросом.

Потом, видно что-то припомнив, медленно заговорила.

– Ну... давно, ещё до перевода, Чинчхоль как-то сказал, что подрался с другом. Я тогда... просто ответила, что у друзей всякое бывает, что нечего переживать из-за пустяков и...

– Иди учись, – вставил Кан Минджэ, оборвав её.

Она изумлённо распахнула глаза, потом низко опустила голову.

И едва заметно кивнула.

– ...Да.

– Ещё он про дополнительные занятия [1] говорил... Жаловался, что учитель там вечно бьёт его палкой и ходить туда он не хочет. А я и тогда... сказала что-то вроде того, что бьют, наверное, потому что ты вечно ошибаешься...

Голос её задрожал.

Назвать её поведение из ряда вон плохим трудно.

Большинство родителей отвечают именно так.

Но в глазах Чинчхоля его единственная опора отворачивалась от его мучений.

И помимо двух случаев, что она вспомнила, в памяти мальчика наверняка осело куда больше.

Копилось это, копилось, и в конце концов Чинчхоль уверился, что говорить родителям без толку, всё равно ничего не изменится.

– Адвокат-ним. Это я виновата? Это я, я Чинчхоля... – сквозь подступившие слёзы спросила мать.

Кан Минджэ протянул ей платок и глубоко вздохнул.

Лучше всего было бы помирить мать с сыном, чтобы Чинчхоль заговорил, да только такое нам не по силам.

Чтобы сдвинуться с места поскорее, разумнее, пожалуй, дать Чинчхолю новую опору.

От мысли расшевелить его и выбить показания я отказался окончательно.

Для начала стоит открыться ему, кто мы такие, и попробовать наладить связь.

А по ходу, глядишь, и способность что-нибудь да выудит.

– Уважаемая, для начала мы сами поговорим с Чинчхоль-куном.

– ...Если Чинчхоль нагрубит, не судите его строго. Он не такой. Он добрый мальчик, правда...

– Мы знаем. Побудьте пока здесь, отдохните.

Мы с Кан Минджэ направились к палате, где Чинчхоль остался один.

Кан Минджэ заметно отставал, так что я остановился и обернулся.

– Адвокат Кан.

– Да.

– Тебя что-то гложет.

– ...Нет, ничего.

Кан Минджэ встряхнул головой и быстро нагнал меня.

И сказал с явной решимостью.

– Давайте я с ним поговорю.

– Ты, адвокат Кан?

– Да. Вы же, адвокат-ним, всё равно по-доброму говорить не мастер. А ну как заденете мальчишке самолюбие? Хе-хе.

Кан Минджэ улыбнулся, но на привычную его улыбку это не походило.

– В добрых словах я спец. Вы и сами признавали.

Что верно, то верно.

Я всю практику имел дело со взрослыми, и таланта говорить приятные уху вещи во мне немного.

Я кивнул, и Кан Минджэ открыл дверь палаты.

– ...

Тишина в палате стояла такая, что слышалось, как из капельницы у руки Чинчхоля кап да кап падает раствор.

Он не мог не понять, что кто-то вошёл, и всё же упорно смотрел мимо нас.

– Чинчхоль-а.

Адвокат Кан медленно подошёл к кровати.

– Мы со вчерашнего дня то и дело попадаемся тебе на глаза. Не любопытно, кто мы такие?

– ...

– Чинчхоль-а, мы...

– Вас же дядька прислал. Мне нечего вам сказать. Уходите, – холодно отрезал Чинчхоль, не удостоив Кан Минджэ и взглядом.

Под дядькой он, надо думать, разумел того татуированного дядьку, которого приставил Тхэсик.

Даже тот ничего не добился, так что доверие давно разбито вдребезги.

Понятно, отчего и на новых людей надежд он не возлагает.

– Почти угадал, только мы адвокаты. Хотелось бы немного поговорить. Не против? – осторожно спросил Кан Минджэ.

Обычно на его губах играла бы лучезарная улыбка, но сейчас он был небывало серьёзен.

– Я же сказал, говорить не о чем.

– Чинчхоль-а. Я понимаю, что сейчас тебе трудно нам верить. Дядька провожал тебя в школу и обратно, а толку не вышло... За это нам правда жаль.

– Раз жаль, то не мельтешите передо мной, а просто уйдите.

Чинчхоль отвернулся и лёг к Кан Минджэ спиной.

– Чинчхоль-а.

– Да блять, уходите, говорю! Не нужны вы мне! Сделать ни хрена не можете, а всё липнете, только хуёво от вас на душе, – закричал Чинчхоль.

Но Кан Минджэ как ни в чём не бывало сел на стул для сиделки и стал смотреть ему в спину.

Молчал, точно ушёл в свои мысли.

Я не вмешивался и ждал.

Раз уж Кан Минджэ, который явно не хотел браться за это дело, сам вызвался, план у него наверняка есть.

– Что ж. Значит, разбираться со всем этим не станешь? – спросил он после долгой паузы.

Чинчхоль фыркнул, как над несусветной глупостью.

– Хуя вы там нарешали. Стало только хуже.

– Пролежишь два месяца, выпишешься, и придётся возвращаться в школу. Если всё повторится, тебе ведь будет очень тяжело.

– Да не пойду я, блять, в школу. Брошу, и всё. Сдалась мне эта школа, сам туда ходить не хочу.

[Ложь]

– Не пойду в грёбаную школу, и дело с концом. Выпишусь и не пойду. Так что не нужны мне ваши разборки, на хер. Я и не просил ни о чём.

[Ложь]

Что ж, истинная воля Чинчхоля подтвердилась.

– Тебе ведь не школа опротивела. Ты не хочешь ходить в школу, где есть тот, кто тебя травит, – подал голос я, до сих пор молча наблюдавший.

– ...

Чинчхоль прикусил губу, не найдясь с ответом.

Потом повернул голову и уставился на меня со всей злостью, на какую был способен.

Так обычно и ведут себя упрямые дети, когда им попадают в самую точку.

Кан Минджэ медленно вдохнул и выдохнул.

– Чинчхоль-а. Расскажи хотя бы, что с тобой сделали и кто. К твоей выписке, к возвращению в школу всё уже наладится. Я этого добьюсь во что бы то ни стало. Обещаю, – сказал он, подтянув стул для сиделки поближе к кровати.

Но Чинчхоль не отвечал.

– Сбежать не зазорно. Можно и в другую школу перевестись. Да только этим дело не кончится, – продолжил Кан Минджэ безапелляционным тоном. – Узнаешь, что твои мучители не понесли никакого наказания и живут себе припеваючи, и тебя всю жизнь будет выворачивать от этой мысли. Да, уедешь туда, где их нет, начнёшь новую жизнь, время лечит, и рана когда-нибудь забудется. Но даже когда она забудется, травма твоя никуда не денется. Будет ходить за тобой до конца дней.

Каждое слово давалось Кан Минджэ с видимой мукой.

Я прищурился.

Таким я его ещё не видел.

Даже лежавший к нему спиной Чинчхоль растерялся, почуяв, как переменился настрой собеседника.

Но вскоре его дыхание стало прерывистым, он рывком развернулся к Кан Минджэ всем телом и закричал.

– Что за... Вы меня проклинаете, что ли? Да что вы знаете, аджосси, чтобы строить из себя всезнайку? Прошу, оставьте меня в покое. И хватит, блять, умничать, смотреть тошно. Что вы знаете! Блять, ну что вы знаете?! Думаете, взрослые всё знают? Взрослый, значит, бог? Расскажи, мол, и всё решится. Мама, папа, аджосси, ну почему вы все твердите одно, что стоит рассказать, и всё решится! Так решили бы давно!

Голос Чинчхоля сорвался, на шее вздулись жилы.

Побагровев, он начал ёрзать и шарить в поисках трубки капельницы, точно намереваясь выдернуть иглу из руки.

Но Кан Минджэ непоколебима накрыл ладонью место укола и поймал его взгляд.

– Я знаю, ты подавал сигналы, а родители их не распознали. Знаю, что ты от этого отчаялся и злишься. Но теперь они поняли. И ругают себя, что поняли так поздно. Потому и прислали нас.

– Вот и хватит, говорю же. Поздно уже, не нужно ничего. Что вы знаете-то, аджосси, а всё держитесь, как если бы всё на свете...

– Я когда-то сбежал, совсем как ты.

На сей раз уже Кан Минджэ оборвал Чинчхоля.

– Меня, как и тебя, ни за что били, травили, высмеивали, а я тем ублюдкам и слова поперёк не сказал, просто сбежал. С тех пор больше десяти лет прошло, а в душе всё сидит. Аджосси до сих пор от этого больно... Поэтому я не хочу, чтобы так было и с тобой. Поэтому и хочу помочь.

[Правда]

Над головой Кан Минджэ светились буквы.

Я молча глядел на него.

Теперь понятно, отчего он сторонился этого дела.

Видно, ему было не по себе браться за дело Чинчхоля, в котором точь-в-точь повторялось его собственное прошлое, то самое, что он мечтал забыть.

Ему хотелось помочь мальчику с такой же болью, да только за такое не взяться, не разбередив собственную травму.

– ...Не знаю, что вы за цирк развели. Только я не из тех сопляков, что от заезженных фразочек вдруг проникаются доверием. Поищите дурачка в другом месте, – холодно ответил Чинчхоль, который по первой казалось дрогнул.

Не иначе как слова Кан Минджэ показались ему ложью ради уговоров.

Тот коротко вздохнул, глядя на него.

Затем снял пиджак и закатал рукав рубашки.

И указал на круглый шрам у запястья.

– Это те, кто меня травил, тушили об меня сигарету. Остальные следы с годами поблёкли. А этот остался.

𓆩♡𓆪

[1] Хагвон – частные платные курсы, куда корейские школьники ходят на дополнительные занятия после уроков.