Смотря на запястье, поднесённое к самому его лицу, Чинчхоль закусил губу.

– Каково это, когда тебя травят ни за что, аджосси знает лучше всех. А, ну да. Может, и я в чём-то был виноват. Но даже если так – не пойму до сих пор, за что меня надо было так избивать и поднимать на смех.

Кан Минджэ снова опустил рукав.

Я и не думал, что у этого человека, вечно скалившегося с хитрой ухмылкой, может быть такое прошлое.

Раз уж он сам разбередил давно зажившую рану для этого разговора, я решил не встревать и понаблюдать.

– Всё ещё не веришь? Тогда расскажу подробнее. То, что аджосси хочет тебе помочь, – это одно, но без твоего доверия, Чинчхоль, ничего не выйдет.

На лице Чинчхоля промелькнула растерянность.

Но во взгляде по-прежнему читалось недоверие.

Упрямо удерживая то, что грозило из него вырваться, он искоса глянул на Кан Минджэ.

– В семнадцать я уехал учиться в Штаты. Так вышло, что попал в американскую частную школу, и из всех азиатов там был только я. Кругом сплошь белые, все из приличных семей.

Кан Минджэ заговорил с непростым выражением лица.

– Учился я неплохо, но на их вкус мой английский всё равно звучал коряво, а произношение казалось потешным. С первого же дня я чувствовал, что меня отвергают.

– ...

– Так и тянул эту одинокую школьную жизнь. Жил тогда в принимающей семье, родных в Америке не было. Однажды стало совсем невмоготу, я позвонил в Корею – а мне сказали: только перевёлся, потому так и есть, знай себе учись.

От его слов зрачки Чинчхоля дрогнули.

Теперь стало ясно и то, как он держался раньше, до прихода сюда, в разговоре с матерью.

Через всё это Кан Минджэ уже прошёл сам.

– А потом настала пора экзаменов. Сдал я их прилично. В Корее ведь тоже неплохо учился.

Кан Минджэ слегка улыбнулся.

Чинчхоль угрюмо глянул на него и отвёл взгляд.

– То ли это их задело, то ли что, но один заводила из класса отозвал меня в сторонку. А дальше – как и думаешь. После этого школа превратилась в ад. Меня в открытую высмеивали за то, что я азиат, после уроков ещё и поколачивали. Живого места не оставалось. Шрам на запястье – тоже оттуда. Но знаешь, что было тяжелее всего?

Чинчхоль упрямо отворачивался в сторону, но слушал явно внимательно.

На вопрос, что же было тяжелее всего, он подавленно скривился.

– А то, что без толку было жаловаться учителю. Учитель занимал их сторону. Позже я узнал: он и меня-то, азиата, брать не хотел, взял через силу. Видно, поэтому-то, когда я пришёл к нему с этим, он и отмахнулся – мол, всё я неправильно понял из-за разницы культур. Не знаю, какая у тебя классный руководитель... А мой был таким.

Чинчхоль помрачнел.

Сопоставив всё, мы рассудили, что классный руководитель никак не могла не знать о положении Чинчхоля.

Судя по его реакции, мы не ошиблись. Раз он ничуть не удивился.

– Помощи ждать не от кого, вот аджосси так и терпел. В конце концов спустя несколько месяцев отец наконец понял, что дело худо. Он приехал ко мне в Америку. Сразу видно было, что я не в себе, на теле синяки – вот он и догадался.

На этом Кан Минджэ умолк.

Чинчхоль медленно повернул к нему голову.

И тихо спросил:

– ...И что было, когда отец узнал?

– Я же сказал. Толком ничего сделать не вышло. Отец по своим каналам пытался добиться от школы установления истины, но мои слова в итоге не значили ровным счётом ничего. Почему? Да потому, что те белые, что меня травили, тоже были детьми из влиятельных в том штате семей. Будь мой отец хоть президентом – для тех учителей человек с местным весом всё равно был бы важнее.

В ответ Чинчхоль как-то опустошённо усмехнулся.

– То есть, даже если взрослый узнал, толку всё равно никакого.

– Нет, отец хотел идти дальше. Хоть деньги совать, хоть адвоката нанимать. А я так вымотался, что просто не мог больше жить на той земле. Вот и сказал – хватит, и вернулся в Корею.

– И что, аджосси, вам полегчало?

Кан Минджэ посмотрел на Чинчхоля и тихонько улыбнулся.

– Ага. Вернулся туда, где раньше учился, и было хорошо. Только, как ни смешно, это длилось всего ничего.

– Это как – всего ничего?

– Школа, куда я вернулся, была той, где я прежде уживался, где остались мои друзья... Да только стоило с этими друзьями случится какому-нибудь пустяковому раздору, на который раньше я бы и внимания не обратил, стоило им хоть чуть прохладнее обычного отозваться – и меня охватывала безумная тревога.

– ...

– Снились кошмары, где друзья оборачивались теми белыми и линчевали меня, а каждый взгляд на оставшиеся шрамы давался тяжело. Жалел я о многом. Надо было хоть как-то остаться и своими глазами увидеть, как тем ублюдкам приходит конец. Надо было послушаться отца, который звал нанять адвоката, и смолчать.

Кан Минджэ глубоко вдохнул и слабо улыбнулся.

– И всё же лет десять протерпел – и попустило. Только недавно узнал, что тот, кто травил меня злее всех, окончил Юридический факультет Гарвардского университета и устроился в лучшую юрфирму Штатов, – и меня будто наизнанку вывернуло. Кого такой ублюдок собрался защищать? И мысль приходит: прими я тогда меры по закону, нипочём бы этот ублюдок так не пошёл в гору.

Слушая Кан Минджэ, я и сам невольно вздохнул.

Каково это – смотреть, как тот, кто сломал тебе жизнь, живёт себе припеваючи, я знал хорошо.

– Чинчхоль-а. Мы не хотим, чтобы ты так жил. Опишешь нам своё положение – а дальше дядьки-адвокаты сами всё сделают. Так, чтобы тебе вреда не было. Сделаем, чтобы те, кто тебя травил, понесли заслуженное наказание и больше никогда не довели тебя до такого.

От его слов Чинчхоль дрожащей рукой коснулся лба.

И просто долго молча сидел с поджатыми губами.

– ...А это обещание вы вправду сдержите?

Голос Чинчхоля, заговорившего спустя долгое время, слабо дрожал.

С покрасневшим кончиком носа он опустил голову и перевёл дыхание.

– Вправду можете обещать, что мне совсем никакого вреда не будет?

Кан Минджэ посмотрел на меня.

Я кивнул.

– Обещаю.

– Ха, блин, серьёзно...

Чинчхоль отвернулся и захныкал.

Перевязанной рукой он вытирал дорожки от слёз, но унять плач не получалось.

В конце концов он проговорил сквозь рыдания:

– Хёкмин, этот ублюдок, эта сволочь... меня каждый день, каждый божий день донимал, травил, делал посмешищем. Лупил, как собаку, обращался со мной, как с настоящим придурком, ы-ы, ы-а.

Чинчхоль разрыдался в голос.

Я кивнул Кан Минджэ в сторону салфеток на тумбочке.

Кан Минджэ оторвал салфетку и подал ему.

– Ха...

Только наплакавшись вдоволь, Чинчхоль высморкался и успокоился.

Всё это время я молчал, а теперь посмотрел на Чинчхоля, готового наконец говорить.

Теперь и он понял, что важнее всего.

То средство, которое хотел пустить в ход отец Кан Минджэ, но не смог из-за отказа сына, – это самое средство теперь само пришло к Чинчхолю и просило: пусти меня в дело.

– Чинчхоль-а. Тот адвокат раньше был прокурором уголовной коллегии. И с подростковыми преступлениями ему дело иметь доводилось.

Так сказал Кан Минджэ.

Выходит, когда он пришёл стажёром, среди моих дел было что-то про подростковую преступность.

Для него это всего несколько лет назад, а для меня – больше десяти, так что память сохранила не всё.

– Это начальник аджосси, характер у него колючий. Ты уж не обижайся. Зато способности – лучшие во всей Корее. Будет к тебе слишком колюч – жалуйся аджосси за его спиной. Вместе и перемоем ему косточки.

От его слов Чинчхоль прыснул.

Обстановка разрядилась, и Чинчхоль был готов заговорить.

Пора было браться за дело всерьёз.

Я открыл сомкнутые до того губы.

– Чинчхоль-а, теперь, надеюсь, ты расскажешь. С чего ты вообще выпал из класса.

На мой вопрос Чинчхоль рассеянно опустил взгляд на руки и ноги в гипсе.

Падение со второго этажа школы на два месяца отрезало Чинчхоля от мира.

Раны на теле скоро сойдут, а вот в душе шрам останется.

О чём думал Чинчхоль за те короткие секунды, пока летел со второго этажа, мне не угадать.

Но если узнать, почему случилось это падение, можно хоть немного помочь ему поскорее прогнать те мысли.

– Хёкмин, этот ублюдок...

Толкнул?

Я смотрел на него так пристально, что выучил наизусть даже движения его губ.

– Подвесил мои сменные тапки на длинной палке.

– В каком смысле?

Я не понял и переспросил.

Тогда Чинчхоль объяснил чуть подробнее.

Выходило, что тапки нацепили на длинную палку, точно флаг на флагшток, и выставили за окно на балкон-веранду.

– И велел мне их достать. Если честно, плевать на эти тапки... Но тот ублюдок со своей шайкой меня всё подначивали. Что, даже это достать не можешь, а ну попробуй. И этого не можешь. Точно, ты ж у нас чмо, оттого и не можешь.

[Правда]

– Весь класс на меня смотрел. И как ни старался не обращать внимания, всё равно чувствовал себя настоящим чмом. Они все на меня пялились и ржали: гляди, чмо, даже этого не может.

[Правда]

– Я не выдержал, ну вот совсем не мог стерпеть... и полез на подоконник. Думал, пригнусь, протяну руку – может, и дотянусь. Сел на корточки на подоконнике, и только сел... как штаны от формы лопнули.

[Правда]

– Блин, со стыда... со стыда умереть хотелось прямо там. Но падать-то я не собирался... А как штаны порвались и трусы стало видно, Хёкмин, этот ублюдок, ха, давай тыкать в трусы карандашом и насмехаться надо мной.

[Правда]

– Я, ы-ы, говорю – не надо, и отворачиваюсь, а его шайка всё лезет в порванные штаны, оттягивает трусы, обсуждает, какого они цвета, и тычет, тычет, ы-ы, а я говорю – перестаньте, ёрзаю задом, как придурок, и тут... потерял равновесие и упал.

[Правда]

Договорив, Чинчхоль низко опустил голову и захныкал.

– Каким же я выглядел придурком... Велели подобрать тапки – и я ведь правда на четвереньках пополз их доставать, и эта моя спина со стороны, наверное, и впрямь казалась им жалким чмом, ы-ы, всё это перед глазами стоит, и так стыдно, с ума можно сойти, ы-ы...

Выслушав Чинчхоля, Кан Минджэ вскочил.

И, не в силах сдержать ярость, упёр руку в бок, уставился в пустоту и шумно выдохнул.

– Ха, ну просто слов нет. Адвокат-ним, как дети могут быть такими жестокими? Мало того что издевались над ребёнком, так это же, считай, то же самое, что столкнуть, велев упасть?

Я тоже не нашёл слов.

Пока он объяснял причину падения, я всё это время пользовался способностью и ни разу не увидел, чтобы появились буквы [Ложь].

– ...Дети потому такими и бывают.

Порой дети бывают куда жесточе.

С трудом разомкнув губы, я посмотрел на Чинчхоля.

Пряча залитое слезами, пунцовое лицо, он снова надолго расплакался.

Мы ждали, пока его слёзы высохнут.

– А знаете, аджосси.

– М?

– Хёкмин, этот ублюдок, велел подобрать тапки, но ведь сам-то меня не толкал. И что, его за это накажут?

Чинчхоль шмыгнул носом.

Я кивнул.

– Есть такой юридический термин – косвенный умысел. Даже если Ли Хёкмин повесил тапки на палку не для того, чтобы ты упал, делая это, он наверняка понимал, что ты можешь сорваться. И всё равно решил: упадёшь – что ж, ничего не поделаешь. В таком случае его накажут так же, как если бы он столкнул тебя нарочно.

– А если он думал – да ну, как тут реально упасть-то?

– Тогда это уже причинение вреда по неосторожности, и наказание мягче, но доказать это страшно трудно.

Учитывая, насколько Ли Хёкмин расчётлив и хитёр, верилось в это с трудом.

– И потом, сперва аджосси ещё надо доказать, что был косвенный умысел. Это ведь работа аджосси.

Лучшее доказательство того, что умысел определённо был косвенным, – показания шайки, которая вместе с Ли Хёкмином всё это устроила.

Но сосредотачиваться только на этом – решение не из лучших. 

Думаю, оно само собой приложится, пока мы будем добывать показания о том, что Ли Хёкмин травил Чинчхоля.

– Для начала аджосси разобрались с этим случаем, а дальше зададим вопрос, касающийся более фундаментальных аспектов.

– ...Ладно.

– Расскажешь, почему с самого перевода и до сих пор у тебя с Хёкмином всё так сложилось? Честно, всё как есть. Ничего не утаивая.

Чинчхоль с видимой мукой на лице заговорил.

– Стыдно об этом, но... в школе ведь есть крутые ребята, есть просто обычные, а есть изгои.

Извечная, испокон веку разделявшая учеников некая система каст.

– В прошлой школе я, кажется, был обычным. Был, правда, среди крутых один, мы вместе ходили в одну академию и иногда после уроков зависали. Как бы сказать... я перед ним вроде как робел. Боялся немного, теперь-то смешно вспоминать... но мне это казалось крутым.

Поэтому в новой школе, куда он переводился, Чинчхоль захотел попасть в компанию «крутых».

Накупил одежды под стать, разучивал дерзкое выражение лица, даже тайком таскал отцовские сигареты и пробовал курить, хоть и не умел. 

Так Чинчхоль перевёлся, и хитрость, видно, сработала – на него обратила благосклонное внимание шайка Ли Хёкмина и взяла в свою компанию.

Перебравшись в этот район, Чинчхоль уловил одно отличие: здешние «крутые» нередко ещё и неплохо учились.

Таким и был Ли Хёкмин.

Оттого Чинчхоль перед ним и оробел, но всё же был доволен, что попал с ним в одну компанию.

Беда стряслась, когда Ли Хёкмин познакомился с учеником из прежней школы Чинчхоля в одной известной в районе академии. 

Он как ни в чём не бывало назвал имя Чинчхоля и спросил того ученика, знает ли он его.

И из уст того ученика вырвалось: «Этот? Да он у меня под пятой ходил».

По злой иронии тем учеником и оказался тот самый, перед кем Чинчхоль когда-то и робел, и с кем водился.

Ли Хёкмин узнал, что Чинчхоль скрыл, как жил в прежней школе, и с того дня начал исподволь сторониться Чинчхоля и насмехаться над ним.

Дальше – хуже, и докатилось до нынешнего.

– Потому я и не мог никому сказать. Ни маме, никому. Я ведь уже спалился, что строил из себя крутого и врал, а тут стал ещё ничтожнее. С какой стороны ни глянь – убожество похлеще любого изгоя...

Повзрослев, понимаешь, что школьные годы по большому счёту мало что значат, но для учеников в этом возрасте это, конечно, целое событие.

И я, кажется, понимал, каково это, когда дети с таким незрелым умом смотрят на тебя как на ничтожество.

Только моё понимание ничего не меняет.

Пусть Чинчхоль и виноват, что солгал, но за эту ложь он заплатил непомерную цену.

Цену, которую никому платить не должно – и таким способом тем более.

– Что Ли Хёкмин – первый ученик школы и заместитель председателя студсовета, мне рассказала твоя мать.

– ...Да.

– В школе его, выходит, учителя тоже высоко ценят.

– Так и есть. Что уж тут...

– Тогда – ты пробовал просить помощи у учителя?

На мой вопрос Чинчхоль едва заметно кивнул.

– Толку особо не было. То есть... я и сам подробно не рассказывал, просто на личной беседе сказал, что повздорил с Хёкмином и мне тяжело, что меня вроде как травят... А учитель в ответ только: «Хёкмин – мальчик зрелый, попробуйте всё по-хорошему уладить разговором».