– А, а! Водителем! Я это умею! Я это отлично умею! Мне можно с вами? Можно же? Правда можно... Алло? А, вы, случайно, не мама Хванбо Ханджуна? Ха-ха, да. А, тут вот какое дело...

Кан Минджэ, ещё секунду назад скакавший от радости, в мгновение ока взял себя в руки и заговорил по телефону ровным, деловым тоном.

Я оставил его, довольного и воодушевлённого, и вышел на балкон-веранду.

Облокотившись на перила, закурил.

Мыслей в голове роилось много.

Классный руководитель Чинчхоля завтра придёт в больницу.

И руководитель этот до сих пор ни разу не связалась с его матерью.

Значит, завтра определённо планирует озвучить результаты проверки.

Найдётся ли в классе хотя бы один ученик, готовый помочь Чинчхолю, выяснится именно завтра.

«Хоть один, да будет».

* * *

– Погода-то какая чудесная! Хм, хм-м~ Санни-санни дэй~

Кан Минджэ, сидя за рулём, напевал себе под нос.

Навигатор сообщил, что машина свернула не туда и идёт перестройка маршрута, но Кан Минджэ даже это воспринимал как фоновую музыку.

До места встречи в районе Чусан всё равно было недалеко, а выехали мы заранее, так что ничего страшного...

– Едем молча.

– Санни-санни... Понял. А, мы и правда свернули не туда. Прошу прощения-а.

После того как я велел ему выйти из дела, он каждый день являлся в рубашках мрачных расцветок, а сегодня вдруг изменил себе.

Светлая рубашка, кожаная куртка, да ещё и солнцезащитные очки на носу. Я аж дар речи потерял.

– Адвокат Кан.

– Да?

– Ты, часом, не в отпуск тайком собрался? Куда летишь? Завидую.

– А? Я никуда не еду?

– По наряжу хоть сейчас в аэропорт. Давай, не поздно ещё, вбей в навигаторе аэропорт Инчхона.

– А, это? Хех, я так и думал, что вы скажете, поэтому и костюм с собой захватил.

Кан Минджэ поправил очки и кивнул на заднее сиденье.

На ручке над задним сиденьем висел чехол с костюмом.

– Мог бы сразу в нём и приехать.

– Вчера после работы зашёл в магазин, ну и не удержался, надел сразу.

Настроение у него, видно, было на подъёме.

Я покачал головой.

Опустил солнцезащитный козырёк, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Стало чуть спокойнее.

Стоило моргнуть, как мы уже подъехали к школе, где учился Ханджун.

С его матерью мы договорились встретиться в кафе неподалёку.

– Вы пока заходите, а я переоденусь...

Кан Минджэ, говоря это, уже перебирался на заднее сиденье.

Я цокнул языком.

– Со стороны решат, что адвокат Кан извращенец.

– Тц, пуговицу не в ту петлю застегнул.

Он торопливо застёгивал рубашку и ворчал себе под нос.

Почему Кан Минджэ всё больше напоминает Тхэсика, ума не приложу.

Мы зашли в кафе, заказали кофе и стали ждать. Вскоре у входа появилась и заозиралась женщина средних лет.

Кан Минджэ поднялся, и она направилась к нашему столику.

– Адвокат Ча Джухан?

– А, здравствуйте. Я Ча Джухан, а это адвокат Кан Минджэ, он вчера вам звонил.

Кан Минджэ достал две визитки и протянул ей.

Заказав для неё чай, он заговорил.

– Мы могли бы и к вам подъехать.

– Нет, что вы. Мне всё равно нужно забирать сына после уроков, так что здесь удобнее.

– А, вы сами его забираете?

Мать Ханджуна тяжело вздохнула.

Она сделала глоток дымящегося чая и только потом ответила.

– Переживаю за него.

Кан Минджэ сочувственно покачал головой.

Она рассказала, что боится, как бы сын по дороге в школу или обратно снова не столкнулся с обидчиками, поэтому всегда возит его на машине.

По сути, то же самое, что сделали родители Чинчхоля, приставив к нему «татуированных дядек».

– Ханджун хорошо освоился в новой школе?

– Да. К счастью, дурных ребят там, кажется, почти нет... И друзей, вроде бы, завёл.

– Это радует.

– ...В первый день после перевода он сказал мне кое-что. Я понимаю, что так говорить нехорошо, но он сказал, что рад, будто в его классе уже есть один изгой.

На её лицо легла тень сострадания.

– Ханджун, должно быть, сильно пострадал в школе Чанмён. Как вы считаете, раны хоть немного затянулись?

– ...Вряд ли. Он до сих пор ходит к психиатру, и каждый раз плачет на приёме.

Мать говорила ровным голосом, но именно это спокойствие выдавало, что ран слишком много, и она просто притупила боль.

– Вы, адвокаты, хотели расспросить про Ли Хёкмина, верно? – вздохнула и сменила тему женщина.

– Да. По телефону я вкратце обрисовал ситуацию. Мы представляем интересы ученика, пострадавшего от школьного насилия со стороны Ли Хёкмина. Нам стало известно, что Ли Хёкмин и раньше позволял себе подобное. Мы хотели бы услышать подробности того случая.

Кан Минджэ закончил, и мать Ханджуна крепко зажмурилась.

– Этот дьявол во плоти снова издевается над другим ребёнком... Это... это просто ужасно.

Мы вкратце рассказали ей о положении Чинчхоля.

В отличие от Ким Тэсона, с которым я встречался ранее, от неё нам нужны были подробности.

Разумеется, она и не думала скрывать то, что произошло с Ханджуном.

Но если она узнает, в какой ситуации оказался ещё один пострадавший ученик, то, возможно, поделится чем-то ещё, что нам пригодится.

– Он упал со второго этажа?

Мать Ханджуна, слушавшая наш рассказ, ахнула и прикрыла рот рукой.

– Да. После этого он два месяца пролежал в больнице.

– И что сказала школа?

– Якобы ребята баловались, школьная обувь отправилась в полёт, он побежал за ней и упал.

– Ха, какой бред. Кто из родителей в такое поверит?

Лишний раз убедился, что версия школы не выдерживает никакой критики.

Она цокнула языком и продолжила.

– А мальчик как, в порядке? После такого, наверное, в страшном состоянии...

– Поначалу он был очень агрессивен, но сейчас уже лучше.

– Слава богу. Травма, наверное, глубокая... Нашего Ханджуна Ли Хёкмин не раз и не два пытался сбить на мотоцикле. После этого он при виде любого мотоцикла впадает в панику...

Кан Минджэ вытаращил глаза.

– Пытался сбить на мотоцикле?

– Да. У них там компания, несколько человек. Вызовут ребёнка среди ночи, поставят на дороге, а сами на мотоцикле несутся прямо на него, как будто собьют. А перед самым носом сворачивают. Сын от страха на землю падает. И так раз за разом. А если он пытался уйти, его били и заставляли стоять на месте. Как вспомню, так дрожь берёт...

Мать Ханджуна судорожно сглотнула и прижала ладонь ко лбу.

Даже если с самого начала никто не собирался его сбивать, мчащийся на тебя мотоцикл сам по себе смертельно пугает.

А если бы водитель ошибся, всё могло закончиться трагедией.

– Это чудовищно.

Кан Минджэ процедил сквозь зубы.

Остальное, что она рассказала, почти дословно совпадало с историей Чинчхоля.

Избиения, вымогательство, травля и унижения.

Когда Ханджун заходил в кабинку туалета, они насмехались, что он «гадит как свинья», и выливали туда воду после мытья швабры.

Издевательства по уровню жестокости мало отличались от того, что терпел Чинчхоль.

– И как школа отреагировала на то падение?

Она усмехнулась, и в этой усмешке читалась полная уверенность, что школа не сделала ровным счётом ничего.

– Списали на шалость. Мы вместе с родителями пострадавшего ученика пошли в школу и потребовали провести полноценное расследование.

– И они, поди, расшаркивались, извинялись, обещали разобраться?

Мать Ханджуна говорила так, будто знала всё наперёд.

– Не ждите от них ничего. Проведут «расследование» и скажут, что проблем не выявлено. А потом начнут намекать, что у ребёнка фантазия разыгралась. Мол, не со зла ли ваш сын наговаривает на Ли Хёкмина.

– Они прямо так и сказали?

Кан Минджэ, потрясённый, подался вперёд.

– Нет, конечно. Тон у них всегда предельно учтивый. Раскланиваются, извиняются, а между строк одно и то же. Что наш сын клевещет на Ли Хёкмина. Что Ли Хёкмин примерный ученик, что одноклассники никакой травли не видели, что сам Ли Хёкмин знать не знает ни о чём подобном. Вот и весь сказ. А ведь это учителя школы Чанмён, между прочим.

Голос матери Ханджуна сорвался на повышенный тон. Она отпила давно остывший чай, чтобы смочить горло.

Рука, подносившая чашку ко рту, мелко дрожала.

– Что подтолкнуло вас к решению перевести Ханджуна?

– Во-первых, полиция тоже не стала толком разбираться. Сговорились они со школой или нет, не знаю. Сказали, доказательств мало, дело сложное. Сын показывал им синяки, побитое тело, но они не смогли установить, что это дело рук Ли Хёкмина. Этот мальчишка настолько расчётлив, что бил только там, где нет камер. Полиция, может, и пыталась что-то найти, но улик так и не всплыло.

Комитет по борьбе с насилием, полиция.

Ни один из доступных обычным родителям механизмов не сработал.

Причём позиция полиции оказалась ещё хуже, чем я предполагал.

– А во-вторых, отец Ли Хёкмина, как выяснилось, глава управления образования. Школа, естественно, перед ним на цыпочках ходила. Мало того, отец Ли Хёкмина сам выпускник Чанмён, так и директор школы – тоже. Они, оказывается, вместе учились. Друзья.

Связь между директором и отцом Ли Хёкмина была для нас новой информацией.

Одного того, что отец Ли Хёкмина занимает пост главы управления образования, хватило бы, чтобы школа расшаркивалась. А если директор ещё и его друг, замять любое дело проще простого.

Отец Ли Хёкмина, несомненно, обеспечивал школе Чанмён, – где учились и он сам, и его сын, и где директором был его приятель, – всевозможные привилегии.

А директор расплачивался.

Безупречным личным делом для Ли Хёкмина. Полным стиранием всех проступков за школьные годы.

– При таком раскладе я понимала, что хоть на голове стой, толку не будет. К тому же, если бы полиция нашла что-то существенное или комитет по борьбе с насилием собрался, пострадавшего ученика должны были оградить от обидчика, отстранить того хотя бы временно. Но мы и на это не могли рассчитывать. Так что нашему сыну приходилось сидеть в одном классе с Ли Хёкмином день за днём.

Отстранение – это дисциплинарная мера.

Школа, которой нужно было сохранить личное дело Ли Хёкмина в идеальном состоянии, не могла позволить себе ничего подобного ради Ханджуна.

Поэтому, как и говорил Ким Тэсон, родители Ханджуна в итоге перестали пускать его в школу вплоть до перевода.

Точно так же, как родители Чинчхоля в глубине души вздохнули с облегчением, когда из-за травм сын не мог посещать занятия.

– В итоге выхода не осталось, и мы перевели его. Мы, родители, оказались слабы... Не смогли тягаться с семьёй Ли Хёкмина, и сын из-за нас настрадался...

На её глазах блеснули слёзы.

Но она сразу утёрла их салфеткой и откашлялась.

– Я очень надеюсь, что тот мальчик, чьё дело вы ведёте, не повторит судьбу моего сына. Чтобы он не дошёл до того состояния, когда без таблеток и шагу ступить не можешь... До такого не должно дойти.

Она отвернулась к окну и долго, протяжно вздохнула.

– Хотя, у той семьи, наверное, есть средства. Раз адвоката наняли. А мы влезли в долги ради образования сына, жили в том районе на последние деньги, и даже на это не хватило...

Она опустила голову, и по щекам покатились слёзы.

Кан Минджэ протянул ещё салфетку и принялся её утешать.

– Мы сделаем всё, чтобы Ли Хёкмин понёс наказание. А, и ещё. Вы не против, если мы используем наш сегодняшний разговор в качестве доказательства?

На мой вопрос она закивала.

– Конечно. Да, разумеется. Если это поможет доказать, что Ли Хёкмин сделал с нашим Ханджуном... Если люди узнают, как наш сын живёт из-за этого негодяя, я только благодарна буду. Нужен свидетель, я готова свидетельствовать. Сделайте так, чтобы Ли Хёкмин ответил за всё.

Она посмотрела на нас покрасневшими, но твёрдыми глазами.

– Ой, уже четвёртый час. Ханджун скоро выходит из школы, надо ехать.

Мать заторопилась, хватая сумку.

В ней чувствовалась навязчивая боязнь опоздать.

Страх, что стоит задержаться хоть на минуту, и сына снова обидят.

– Да, конечно. Всего доброго.

Мы проводили взглядом через панорамное окно, как она торопливо садится за руль на парковке.

– Ли Хёкмин. Вот же гнида.

Кан Минджэ залпом допил свой кофе.

Я кивнул.

Если вспомнить годы работы прокурором, дети влиятельных фигур из мира политики и бизнеса часто вырастали именно так.

В детстве никто не одёргивал, не указывал на ошибки. Зато всегда находились те, кто прикрывал.

И вырастая, они продолжали жить по той же схеме, не зная границ.

Ли Хёкмин не исключение.

Если пустить на самотёк, нетрудно представить, во что он превратится.

– Нам тоже пора к Чинчхолю в больницу.

Теперь нужно найти в королевстве Ли Хёкмина того, у кого ещё осталась совесть.

* * *

– А, адвокат-ним. Вы пришли?

Когда мы вошли в палату, мать Чинчхоля встретила нас приветливой улыбкой.

Она чистила фрукты и кормила Чинчхоля с руки.

Обе руки у него были в гипсе, так что даже наколоть кусочек вилкой он сам не мог.

– Здравствуйте.

Чинчхоль коротко кивнул нам и отвёл взгляд.

Видно, ему было стыдно за то, что он тогда расплакался перед нами.

– Чинчхоль-а, как ты? Болит ещё?

– Нормально. Двигаться пока не могу, правда.

– Хорошо. Чем занимаешься целыми днями?

– Да так, фильмы смотрю. Учительница даже материалы ещё не принесла, так что и заниматься нечем.

Чинчхоль кивком указал на телевизор в углу палаты.

– Неужто прямо хочется за учебники? Как по мне, раз не ходишь в школу, значит, отдыхаешь.

Кан Минджэ расплылся в улыбке.

Чинчхоль тоже едва заметно улыбнулся.

– Скоро третий год, а я так и не учусь. В хороший университет вообще реально поступить?

– Конечно. Ещё как реально.

– А вы сами, аджосси, тоже долго не учились?

– Ага. Я во втором году старшей школы вообще забил. Только и делал, что гулял.

– А куда поступили?

– Ну, я... В Сеульский университет.

Чинчхоль прыснул, не веря своим ушам.

– Да ладно вам. Вы просто хвастун.

– На самом деле я со второго раза поступил.

Кан Минджэ понизил голос до шёпота, и Чинчхоль, до того хмурившийся, наконец расправил брови и рассмеялся как положено смеяться ребёнку.

За болтовнёй и смехом незаметно подошло пять часов, когда должна была прийти классный руководитель.

Мать Чинчхоля к тому времени заметно нервничала.

Хотя я заранее предупредил, что осмысленных результатов проверки ждать не стоит, она явно не теряла надежды.

– Адвокат Кан, иди пока к машине.

– А? Почему?

Мне нужно было применить свою способность и понять, есть ли в классе кто-то, кто готов помочь. Если Кан Минджэ будет наблюдать за всем разговором, потом не отвяжется.

Ляжет пластом и не встанет, пока не объясню, как по одному разговору можно что-то определить.

– Хочешь в конторе сиднем сидеть?

– Нет. Никак нет. Уже ухожу.

Хорошо, что Кан Минджэ теперь управляется одним коротким словом.

Он без возражений выскочил из палаты.

Стоило одному шумному элементу исчезнуть, как в палате воцарилась тишина.

– ...

Тишину эту нарушил Чинчхоль.

– Аджосси, а вы куда поступали, можно спросить?

– Сеульский университет.

Чинчхоль вздохнул.

– Тоже со второго раза?

– Нет, с первого.

– Тот аджосси слишком оптимистично смотрит на вещи. А вы как думаете? Я два месяца в палате проваляюсь. Реально в хороший университет поступить?

Я готовился к поступлению, если считать по нынешнему возрасту, пятнадцать лет назад, а по внутренним ощущениям все двадцать пять.

Как сейчас устроены вступительные экзамены, не знаю, и ответ зависит от того, какие у Чинчхоля оценки.

Но есть кое-что, что я могу сказать вне зависимости от оценок.

– Маме твоей, возможно, не понравится то, что я скажу.