Глава 26

* * *

В тот день вдовствующая королева строго приказала всем присутствующим держать язык за зубами.

Поэтому слухи о событиях того дня, которые можно было бы назвать позором королевской семьи, не расползлись по дворцу.

Однако, когда принцесса внезапно опустилась на колени перед королевской часовней и часами читала молитвы, люди догадались: стряслось нечто серьезное.

Принцессу со всех сторон окружили дюжие горничные.

Они зорко следили за тем, не приблизится ли к ней кто, не попытается ли передать воду или еду.

И как только выяснилось, что это горничные вдовствующей королевы, люди сразу поняли: «А-а, принцессу опять наказывают».

Назначить столь публичное наказание — должно быть, она окончательно впала в немилость.

До какой же степени вдовствующая королева ненавидит свою старшую внучку?

— Прошло уже полдня, верно?

— Говорят, вдовствующая королева велела ей стоять на коленях, пока богиня не ниспошлет откровение.

— Откровение? Проще дождаться грома среди ясного неба.

— Иными словами, будет мучить ее, пока сама не сменит гнев на милость.

Возле часовни то и дело появлялись зеваки, желающие поглазеть на Медею.

Принцесса правящего дома несла наказание у всех на виду.

Медея понимала, что в расчет вдовствующей королевы входит и стыд с унижением, которые должна испытать юная девочка, даже не успевшая дебютировать в свете.

«Сейчас я не могу отступить».

Если она сдастся, вдовствующая королева тут же о ней забудет.

Поддастся на сладкие речи дома Клаудио и сама не заметит, как начнет им помогать.

«Этот случай посеет между ними раздор».

Заставить вдовствующую королеву усомниться в преданности второго сына, которому та доверяла больше всех, — таков был конечный плод нынешнего замысла Медеи.

Солнце село, опустилась ночь.

Как назло, стояла осень с ее резкими перепадами температур, и поднялся пронизывающий ледяной ветер.

Перевалило за полночь. Зеваки уже давно разошлись.

На Медее было лишь тонкое муслиновое платье.

Оно совершенно не защищало от холода.

— На улице слишком холодно. Вы вышли совсем без теплых вещей. Позвольте накинуть на вас хотя бы это.

Нерил умоляла, протягивая одеяло, но горничные вдовствующей королевы лишь покачали головами.

— Вдовствующая королева не давала дозволения. Она велела передать ее высочеству, что если она желает вымаливать прощение у богини в комфорте, то может считать, что никакого наказания не было.

— Это уже переходит всякие…

— Нерил.

Медея одернула горничную, готовую разразиться возмущением.

Несмотря на бескровное, бледное лицо, ее взгляд оставался ясным.

— Не делай мое спасение напрасным.

— Ваше высочество…

— Возвращайся. Не приходи, пока я не позову.

Нерил уже однажды вызвала гнев вдовствующей королевы, когда попыталась заступиться за Медею.

Второго раза та не потерпит хотя бы ради сохранения лица, так что было лучше вовсе убрать Нерил с глаз ее величества.

— Сделай, как я велю. Если веришь мне.

От этих решительных слов Нерил прикусила губу. Ей пришлось подчиниться.

«И это тоже замысел вашего высочества. Как и тогда, когда вы обернули интригу главной горничной и Марию в свою пользу…»

Она никак не могла заставить себя уйти.

Юная принцесса, одиноко сидящая перед огромной часовней, казалась такой маленькой и беззащитной.

Лунный свет падал на изможденное лицо Медеи, молившейся перед каменным изваянием.

«Если милосердная богиня правда существует…»

Нерил горячо взмолилась.

«Прошу, сжалься над нашей принцессой».

Лишь спустя долгое время Нерил ушла.

Ночь вступала в свои права, и дежурившие горничные начали клевать носом.

Только Медея ясным взглядом смотрела на богиню.

В отличие от Нерил, в ее изумрудных глазах не было ни крупицы обиды или злобы.

Бог сам даровал ей шанс отомстить врагам — чего еще желать?

Все шло согласно ее замыслу.

Сколько же времени так прошло?

Измотанная холодом и усталостью, Медея на миг сомкнула глаза.

В тот же миг от кончиков пальцев каменной богини вырвался свет и, словно крыльями, окутал девушку.

* * *

Солнце нещадно палило над часовней.

Медея по-прежнему оставалась на месте, принимая на себя обжигающие лучи.

Ее смертельно бледное лицо и пересохшие губы не могли не вызывать сострадания — казалось, она вот-вот потеряет сознание.

— Ха, до сих пор упрямится?

Вдовствующая королева презрительно фыркнула.

Она сама понимала, что наказание абсурдно жестоко. Потому оставила лазейку.

— Пока она не осознает свою вину, никто не смеет дать ей ни глотка воды. Ясно?

Иными словами: если Медея первой придет просить прощения, ее простят.

Королева рассчитывала, что принцесса прибежит в слезах уже на следующий день, и собиралась сделать вид, что скрепя сердце сменяет гнев на милость.

— Идет уже третий день, ваше величество…

— Я сама знаю, что третий!

Она не ожидала, что девчонка продержится так долго.

Слухи о суровой каре вдовствующей королевы расползлись по всему дворцу.

Даже среди слуг начали шептаться: что же такого натворила принцесса, раз ее так долго мучают?

— Решила и со мной вести себя как несносная девчонка. Думает, сможет переиграть эту старуху.

Вдовствующая королева плотно сжала губы и произнесла:

— Пинателли, никого не подпускать к этой девчонке. Даже если она до сих пор не поняла свою вину — к тому времени, как эта старуха ляжет в гроб, уж точно сообразит!

— Ваше величество…

Перехватив взгляд госпожи Пинателли, королева вспылила:

— Вы туда же? Не разочаровывайте меня.

— …Да.

Скрывая жалость, мадам Пинателли поклонилась.

* * *

Чезаре снова прибыл во дворец.

— Другая комната.

Место отличалось от прежнего.

Поскольку на прошлой встрече они уже прощупали почву, к соглашению пришли быстро.

За солидную плату Фасад получил разрешение остаться на землях Валдины.

Сисео в итоге тоже согласился, получив астрономическую сумму, способную с лихвой решить насущные проблемы королевства.

В запрошенной поддержке с тыла ему было отказано.

Однако просьбу публично обозначать присутствие Фасада вплоть до отъезда имперской делегации удовлетворили.

Это был куда более успешный результат, чем Сисео мог ожидать.

Будучи теневым торговцем оружием, Фасад славился тем, что почти никогда не раскрывал себя.

«Даже простая “видимость” того, что между нами и Фасадом есть какие-то дела, заставит империю напрячься. Они уже не смогут вести себя так же нагло, как обычно».

— Договорились.

Как раз в тот момент, когда обсуждение условий подходило к концу, взгляд Чезаре зацепился за кое-что.

Из окна виднелся край белого дворца. А совсем рядом находилась часовня.

Ракурс был таким, что отсюда прекрасно просматривалась принцесса, стоящая на коленях перед статуей.

Стало ясно, почему сегодня сменили место встречи.

— Сисео.

Чезаре внезапно обратился к Сисео, который упорно игнорировал болтовню Галло о том, как дорого они обходятся.

— Беспокоишься о принцессе?

— Ха. Глупости.

Он оборвал фразу, словно не считая нужным продолжать.

Однако обычно Сисео даже не удостоил бы ответом подобную подколку.

Принцесса и Сисео?

Глаза Чезаре на миг сузились и тут же вернулись в норму.

— По дворцу уже вовсю ходят слухи. Хён, говоришь, пошел третий день?

Галло хлопнул в ладоши.

— Я-то думал, только императорская семья Казен бессердечна, но и в Валдине творятся суровые дела. Вдовствующая королева, видать, на дух не переносит родную внучку?

Скучные переговоры закончились, и от интересной темы Галло аж оживился. Его смуглое лицо так и засияло.

— Но у принцессы есть стержень. Я думал, она продержится меньше.

От слов Галло Сисео нахмурился.

Он не мог понять принцессу: вдовствующая королева оставила ей явный путь к отступлению, а она его упорно игнорировала.

— Да какой там стержень, обычная глупость. От этого упрямства ее будут ненавидеть только сильнее.

Тут раздался тихий смешок.

— Босс, ты чего смеешься?

— Кто знает. Может, она именно этого добивается.

Чезаре, переживший в императорском дворце бесчисленное множество интриг и ловушек, был мастером использовать человеческие чувства для выхода из сложных ситуаций.

Каждый раз, когда император начинал подозревать его и пытался натянуть поводок, Чезаре, наоборот, провоцировал отца.

Если ненависть заходит слишком далеко, то и прощение будет глубоким.

Похоже, эта юная принцесса, в пух и прах разбившая амбициозные козни главной горничной, тоже делает ставку на этот контраст.

Сисео вопросительно вскинул бровь. Чезаре лишь пожал плечами и отвернулся.

За окном экипажа все так же виднелась принцесса, сидящая перед часовней.