На возвышенности неподалёку от расположения Шампанского корпуса несколько тысяч солдат, вытягивая шеи, глазели вниз. Генеральный штаб даже заготовил полтора десятка подзорных труб, которые пустили по рукам.

Вскоре зрители заметили тонкую белую цепочку, выбежавшую со стороны плаца. Двигалась она со скоростью, в какую трудно было поверить: попытайся они сами держать подобный темп, то выдохлись бы уже через километр.

А солдаты Гвардейского корпуса не сбавляли аллюра почти всю дорогу.

Один из шампанцев, дорвавшийся до подзорной трубы, вдруг ошеломлённо выкрикнул:

— Да у них за спинами поклажа!

Прочие тотчас выхватили трубу и ошеломлённо подхватили:

— Верно! Все с ружьями и скатанными одеялами...

Офицер Генерального штаба, услышав солдатские пересуды, с улыбкой громко пояснил:

— Каждый из них несёт по восемнадцать фунтов. Кхм, выражаясь по новому стандартному счёту, по девять килограммов.

Весь Шампанский корпус оцепенел. Они-то только что пробежали — точнее, по большей части прошагали — пять километров налегке и всё равно выбились из сил до полусмерти. А гвардейцы при такой-то тяжести как могут уложиться в двадцать две минуты?!

Спустя примерно десять минут солдаты на холме разом притихли. Сверху им было превосходно видно, что бегуны, не теряя скорости, уже обогнули отметку и повернули обратно.

Наконец кто-то пробормотал себе под нос:

— Они что, чудовища?

Помолчав, один лейтенант вздохнул и проговорил:

— Быть может, это мы попросту никудышны.

.....

Наполеон, миновав поворот кольцевой тропы, чувствовал, что ноги почти утратили чувствительность, а заплечный груз давил горой, так что каждый вдох давался мучительно.

Он глянул на бегущих кругом солдат, не сбавлявших темпа, со скрипом стиснул зубы и тихо проговорил:

— Я вам не уступлю, подумаешь — бег...

Он прибавил шагу, обошёл переднего солдата и подумал: «Вот видишь, ничего трудного. Ну-ка, обойду ещё одного!»

Неизвестно, сколько ещё он бежал, пока впереди не замаячили ворота плаца. Хотя грудь и живот сводило резкими спазмами, в углах его губ мелькнула улыбка.

Он чувствовал, что на сей раз, судя по темпу, должен уложиться.

Так и вышло: едва он пересёк линию ворот, стоявший рядом офицер взглянул на часы и объявил:

— Двадцать одна минута девятнадцать секунд.

Прижимая ладонь к животу и едва сдерживая рвотные позывы, обычные после предельной нагрузки, Наполеон испытывал жгучее ликование: он наконец сдал ещё один норматив!

Ещё шаг — и этот проклятый Гвардейский корпус покорится ему!

С возвращением последних гвардейцев на плац показательный забег на пять километров завершился. Самый медленный солдат показал время двадцать одна минута пятьдесят две секунды. Весь личный состав сдал.

На далёком земляном холме несколько тысяч шампанцев стояли в гробовом безмолвии.

Они всегда мнили себя одним из лучших корпусов Франции, свысока взирали на прочие части, и лишь сегодня им открылось, что такое подлинная элита.

Самый медленный бегун противника обогнал их быстрейшего, капитана Лакоста, на целых три минуты. И это с восемнадцатью фунтами за плечами!

Их горделивая самоуверенность была сокрушена беспощадно.

Всякий, кто по-настоящему бывал в бою, знал, какую исполинскую роль играет в сражении телесная выносливость. Из-за того, что огневая мощь тогдашних армий была ещё недостаточно убийственна, баталии часто затягивались надолго: биться от восхода до заката было делом самым обычным.

Если неприятель выдыхается, а ты сохраняешь свежесть, ты можешь броситься в яростный приступ, он же способен лишь пассивно обороняться. Сверх того, полнота сил позволяет широко маневрировать, заходить в тыл или охватывать фланги — а это сулит победу!

Впрочем, некоторые офицеры Шампанского корпуса ещё хорохорились:

— Бег — и только! Если как следует взяться за выучку, и мы, пожалуй, осилим.

— Верно! Дайте мне пять месяцев, нет — три, и я тоже пробегу за двадцать две минуты!

Однако на другой день проверка стрелковой подготовки вновь нанесла им сокрушительный удар.

Согласно зачётным требованиям, в Шампанском корпусе нашлось лишь несколько десятков егерей — особых стрелков, что-то вроде позднейших снайперов, — которые сдали норматив.

В Гвардейском же корпусе не сдали всего два десятка солдат. По чести сказать, гладкоствольные ружья в ту эпоху были отчасти лотереей: из-за отсутствия нарезов пуля в полёте запросто выписывала броуновские кренделя, и, как ни целься, точного попадания никто не мог поручиться.

Эти два десятка бедолаг были жестоко высмеяны товарищами и, краснея от злости, отправились в одиночку упражняться в прикладке.

В число этих двадцати по злосчастной случайности попал и Наполеон.

Впрочем, он не пошёл мучить прикладку, потому что был артиллеристом и стрелковый зачёт ему не шёл. К тому же он полагал, что меткая стрельба из капсюльного ружья не принадлежит к непременным офицерским искусствам.

Он сидел в палатке и навёрстывал упущенное по части тылового снабжения: оно входило в программу офицерской проверки, а в этой материи он пока ещё сильно плавал.

Жозеф даже не подозревал, что, не обладай Наполеон поистине железной натурой, его призыв в Гвардейский корпус мог бы безвозвратно подорвать самоуверенность будущего императора...

В последующие дни гвардейцы продолжали изводить Шампанский корпус своими зачётными баллами.

Те же почти одеревенели от унижений. От бега до стрельбы, от строевой до штыкового боя — по всем статьям они были подавлены с тотальным превосходством, и, если бы не спасительное самооглушение, жизнь стала бы вовсе несносна.

И вот, когда все зачётные предметы были исчерпаны и шампанцы уже готовились испустить вздох облегчения, Гвардейский корпус в последний день устроил совместное показательное учение, обрушившее на них тяжелейший нравственный удар.

Какое там учение? Это было грандиозное версальское действо.

Едва шампанцы приблизились к гвардейцам на расстояние вытянутой руки, жгучая зависть неудержимым ручьём потекла из уголков их ртов.

Отменного сукна, строгих линий шерстяной мундир противника превосходил дешёвку на их собственных плечах на несколько голов.

Причудливого облика капсюльное ружьё, как говорили, требовало на три приёма меньше при заряжании, чем их собственный «Шарлевиль 1776», а била пуля из него на двадцать шагов дальше.

Что уж там до кожаных сапог, бараньих шапок и дарового пошивочного довольствия — об этом они и сравнивать уже не желали...

А когда настал обеденный час, дух Шампанского корпуса был окончательно и бесповоротно сломлен.

Гвардейцы ели говядину под соусом. Пусть тоже солонину, но искусно приготовленную, на вкус она была слаще в десятки крат. Кроме того, им полагались варёные яйца, белый хлеб и овощной бульон. И запивали всё это добрым вином.

Это было лучше, чем пища их собственных офицеров!

Шампанские солдаты глядели на заскорузлые комья солонины, чёрный хлеб и прокисшее вино [прим. 1] в своих руках и едва сдерживались, чтобы не кинуться отбивать гвардейские припасы.

Однако, памятуя о чудовищных результатах соперников в стрельбе и штыковом бое, они молча уткнулись в свою «свиную кормушку».

[прим. 1] Прокисшим вином называли неудачно перебродившее вино с кисловатым вкусом. Из-за низкой цены оно, однако, находило немалый сбыт среди простонародья.

(Конец главы)