— Это подкрепления из Вены? — начальник штаба задал вопрос, который больше всего волновал Блюхера.

Один из гусар немедля покачал головой:

— Никак нет, господин генерал. Судя по знамёнам, это корпус Рео.

Блюхер невольно нахмурился. У Рео должно было оставаться не больше двух тысяч солдат — откуда же он вдруг раздобыл несколько тысяч?

Его начальник штаба, очевидно, подумал о том же и, склонив голову, заметил:

— Господин генерал, не вывел ли он все войска из самого города Люксембурга?

— Тогда всё равно не сходится... — начал было Блюхер, но осёкся, и в голове у него что-то щёлкнуло. Он торопливо велел подать карту и приказал гусарам показать на ней место, где был замечен противник.

Когда разведчик указал точку прямо к северу от Дикирха, взгляд генерала застыл.

— Нет! Австрийцы собираются бежать! Рео, судя по всему, вывел не только гарнизон Люксембурга — он стянул сюда войска из всех окрестных городов.

— Бежать? — с сомнением переспросил штабной офицер. — Но зачем...

На лице Блюхера проступила холодная усмешка:

— Я полагаю, он хочет обойти нас и всеми силами, какие есть в Люксембурге, ударить по Льежу. Если ему это удастся, мы будем вынуждены временно оставить Люксембург и гнаться за ним обратно на запад.

— Тем самым он выиграет время для подхода подкреплений из Вены.

— Господин генерал, нам перехватить его?

— Не только перехватить. — Блюхер, прирождённый рубака, всегда предпочитал яростный натиск, а потому немедля бросил ординарцу: — Отставить отдых. Всей армии — немедленный сбор!

— Полку Кристеля продолжать наступление на Дикирх. По взятии Дикирха — идти прямо на город Люксембург. Если я не ошибся, там теперь и вовсе не осталось гарнизона.

— Слушаюсь, господин генерал. — Ординарец торопливо строчил.

Блюхер ткнул пальцем в возвышенность к северо-востоку от их позиции на карте:

— Пусть Айхендорф втащит пушки на этот холм и развернёт там батарею.

Войска Рео, намереваясь дойти до Льежа, неминуемо пройдут поблизости. Стоит лишь установить орудия на середине склона, и австрийцы получат сокрушительный удар прямо в лоб.

Блюхер продолжал:

— Корпусу Альтмана — форсированным маршем на восток. Он должен перерезать австрийцам путь.

— Кавалерии — неотлучно висеть у противника на хвосте и изводить его, замедляя продвижение, однако без моего прямого приказа решительных атак не предпринимать.

Он надменно взмахнул хлыстом, и во всей его осанке сквозила непоколебимая самоуверенность:

— Я сам поведу главные силы и нанесу Рео сокрушительный фланговый удар! А дальше — останется лишь «спектакль»: конница будет гнать и рубить бегущих.

Бежит ли Рео, или задумал напасть на Льеж — сейчас его собственные солдаты воодушевлены, а численное превосходство подавляющее. Самое время прикончить их здесь.

Силезия — вот где он стяжает славу, и незачем тратить время на этот Люксембург.

Единственное, чего Блюхер не заметил, — что все эти приказы растянули прусскую армию длинной дугой с запада на восток, и её фланг оказался совершенно обнажён с юга.

.....

Менее чем в десяти километрах к востоку от главных прусских сил в Люксембурге, на узкой, едва протоптанной тропе австрийский командующий Рео с напряжением вглядывался в лицо стоявшего рядом коренастого мужчины:

— Майор Лефевр, ваши разведчики только что заметили следы прусских гусар.

Он покосился на свою колонну, медленно, неуклюже ползущую по дороге:

— Обыкновенно пруссаки настигают нас очень скоро. А у меня здесь меньше четырёх тысяч...

Лефевр, напротив, улыбнулся:

— Если так, то вы окажете немалую услугу, господин генерал.

— Но... — Рео оглянулся и судорожно сглотнул. — Главные силы Его Высочества наследного принца стоят у Дикирха. Пока он подойдёт, нам ни за что не выстоять.

Вчера пополудни, узнав, что пруссаки уже у Винселера, он трепетал от ужаса, как вдруг пришла весть, что французский наследный принц самолично ведёт двадцатитысячную армию на выручку. В тот миг он едва не расплакался от счастья.

Он уже получил приказ Его Величества императора, знал, что французы придут, но никак не ожидал, что так скоро: согласно донесениям из Вены, французы должны были выступить из Вердена лишь позавчера, а путь оттуда до Дикирха обычно занимает дней пять.

Откуда ему было знать, что французский Королевский гвардейский корпус, с его чудовищной походной выносливостью, за два дня одолел больше пятидесяти километров!

А вскоре Рео снова едва не заплакал.

На сей раз — от страха.

Французский наследный принц, едва встретив его, первым же приказом велел ему немедля выступать к левому флангу Блюхера и там, близ невысокого холма, развернуть оборону.

У Блюхера было семнадцать тысяч прусских солдат и почти пять тысяч нидерландских мятежников, а у самого Рео — жалкие тысяча шестьсот.

Чем это отличалось от того, чтобы ягнёнку самому лезть в волчью стаю?

Затем французский наследный принц сказал, что даст ему в прикрытие один отряд.

Рео едва перевёл дух, как принц приказал выделить ему полк да ещё батальон — итого две тысячи двести солдат, — чтобы те шли «на смерть» вместе с ним.

Бросить четыре тысячи против двадцати с лишним тысяч пруссаков — что это, если не самоубийство?!

И вот теперь Лефевр почти что под конвоем привёл его сюда, к востоку от расположения Блюхера, и тут же были замечены прусские гусары.

Лефевр, однако, держался уверенно:

— Не извольте беспокоиться. Его Высочество непременно явится вовремя.

И, не дожидаясь возражений Рео, прибавил:

— Главные силы Гвардейского корпуса «укрылись» в далёком Дикирхе лишь затем, чтобы ускользнуть от прусской разведки.

— По расчётам Генерального штаба, пруссаки сейчас и помыслить не могут, что поблизости стоит французская армия, способная их уничтожить.

— Когда всё их внимание будет приковано к нам, гром грянет прямо у них над головой!

— Но... — Рео скривился. — Его Высочество удалён от нас больше чем на день пути...

— Нет. Самое большее — на полдня.

.....

Прусский гвардейский пехотный полк Альтмана вместе с приданными ему рассыпным батальоном и пятью кавалерийскими эскадронами почти что бежал, торопясь наперерез «удирающим» австрийцам.

Альтман не взял с собой пушек — эти громоздкие чудища непозволительно замедлили бы марш.

Да и против жалких австрийцев, которых он привык бить, орудия не требовались.

В минувшие месяцы его корпус не раз сходился с австрийцами и почти неизменно брал верх, а с тех пор как они вступили в Люксембург, всё и вовсе походило на то, как буря ломает сухой тростник.

— Вы, ленивые скоты, прибавьте шагу! — рычал он на солдат. — Не заставляйте меня пускать в ход плётку!

По правде говоря, ради скорости марша его полк давно растерял всякое подобие строя, и за эти неполные десять километров едва ли не десятая часть солдат отстала и потерялась.

Но всё это было приемлемо, лишь бы успеть отрезать людей Рео.

Навстречу ему вынесся гусар и прокричал:

— Господин подполковник! Австрийцы остановились!

Альтман торопливо развернул карту и, следуя указке разведчика, уставился на невысокий холм в двух километрах к востоку.

Это было небольшое взгорье шириной меньше двух километров, с густым лесом на северном склоне, а перед ним простиралось открытое пространство в форме опрокинутой буквы V.

Он пренебрежительно фыркнул:

— Поняли, что не уйти, и приготовились драться.

Кивком он велел штабному убрать карту:

— Место они выбрали недурное, но нас это не остановит.

— Передать: полку Бишофа строиться по фронту. Рассыпному батальону атаковать с южного склона, постараться расстроить австрийские порядки.

Ординарец пришпорил коня, а Альтман уже было принялся объяснять кавалерийскому командиру, как позже ударить в австрийскую оборону, но вдруг услышал частый перестук копыт.

Он удивлённо глянул на кавалериста, тот поспешно замотал головой — это были не его люди, — и в тот же миг слева, впереди, раздались крики боли.

Примчался вестовой и, ещё издали задыхаясь, выкрикнул:

— Господин подполковник! Австрийская кавалерия ударила по нашим передовым частям! Капитан Йонас с ротой пытается сдерживать их...

Альтман и кавалерийский начальник переглянулись, и на обоих лицах отразилось совершенное недоверие.

Австрийцы осмелились атаковать первыми!

Альтман яростно рявкнул:

— Шлоссер, немедля догнать их! Может, это даже шанс — в суматохе прорвать австрийскую оборону.

Кавалерийский офицер, помрачнев лицом, рванул поводья и с криком стал собирать своих всадников.

В нескольких сотнях метров три с лишним сотни кавалеристов Гвардейского корпуса в австрийских мундирах с гиканьем пронеслись вдоль прусского фланга. Ударная сила на полном скаку была такова, что достаточно было держать палаш на отлёте — и клинок легко вспарывал прусскую пехоту.

Почти мгновенно левый фланг Альтмана окропился кровавой каймой. Капитан Йонас отчаянно пытался построить солдат, но едва наметившаяся линия была в клочья размётана этим ударом.

«Австрийская» кавалерия, описав широкую дугу в отдалении, быстро перестроилась и вновь устремилась на пруссаков.

В голове строя молодой человек с буйными кудрями и чуть пухлым лицом, с горящими от возбуждения глазами, тщательно выдерживая темп и равнение с соседями по шеренге, уже непроизвольно ласкал пальцами рукоять палаша.

— Рысью...

— В галоп!

По команде кавалерийского офицера кудрявый юноша сжал бока лошади и вздёрнул палаш вкось. Его могучий арабский скакун шумно выдохнул и с неостановимой силой понёсся на пруссаков.

Да, он был всего лишь «новобранцем», всего несколько месяцев как зачисленным в Гвардейский корпус, но ему доверили одного из полутора десятков лучших коней во всём кавалерийском эскадроне.

Не в пример Шампанскому корпусу, где он служил раньше, в Гвардейском корпусе коней раздавали только по заслугам и способностям.

Своими почти сплошь отличными баллами на повседневных испытаниях да тем ослепительным ударом, когда он на скаку через препятствие рассёк палашом три мишени подряд, он заслужил эту чистокровную арабскую лошадь из рук самого комэска.

Он был всего лишь сын мелкого чиновника, но обладал поразительным даром ладить с лошадьми и всего за два с небольшим года кавалерийской службы овладел искусством верховой езды в совершенстве.

Стук копыт, точно боевой барабан, мерно сотрясал всё его существо. Всё вокруг будто замедлилось, и его охватило дивное чувство, будто он властен надо всем.

До передней шеренги дрожащих с фузеями наперевес пехотинцев оставалось пятьдесят шагов.

Сорок...

Десять!

Острым взглядом кудрявый юноша уловил меж двух пехотинцев просвет в три с лишним метра, чуть тронул поводья, пригнулся и вонзился в эту щель, одновременно крутанув палаш — и наискось снёс правому пруссаку полгруди.

Горячая кровь окатила задние ноги его скакуна, а ещё больше хлынуло на лица и мундиры соседних пехотинцев.

Те, ошалев от кровавого душа, выкатили глаза и принялись исступлённо стирать с лиц липкую жижу, ломая всякий порядок.

Позади кудрявого всадника другие гвардейские кавалеристы мгновенно заметили прорыв и потоком хлынули следом.

Сверкали клинки, и брешь в прусском строю расширялась, отсекая от главной линии то пять, то шесть десятков пехотинцев.

Вскоре гвардейская конница, покружив вокруг отрезанных, разрозненных куч, снова умчалась вдаль и перестроилась. Там, где она прошла, не осталось стоящих на ногах пруссаков.

Всего за две эти короткие сшибки корпус Альтмана лишился почти целой пехотной роты. Офицеры, солдаты, вестовые — всё смешалось, и о том, чтобы в скором времени выстроить сколь-нибудь надёжную оборону, не приходилось и думать.

Командир гвардейской кавалерии, нагнав скакавшего впереди кудрявого юношу, с размаху хлопнул его по плечу и, сияя улыбкой, крикнул:

— Славная работа, Мюрат! Если ещё раз так же врежешься во врага, я по возвращении буду ходатайствовать для тебя о медали!

Мюрат осклабился во весь рот:

— Вы уж прямо сейчас ходатайствуйте! И не о медной, а о серебряной ирисовой звезде! Потому как в этом бою я уложу не меньше десяти пруссаков! А может, и двадцать — кто их считал?

Вокруг грянул дружный смех: все в полку давно знали за этим парнем из Гиени славу великого бахвальщика. Чего стоила одна история о том, как он в Шампанском корпусе один отлупил пятерых солдат, — и одолел! — или байка про шестерых невест, которые за ним сохли, а он, чтобы никого не обидеть, так ни на одной и не женился.

Кавалерийский офицер, смеясь, снова похлопал его по плечу:

— Ладно, верю, что не хвастаешь, — как тогда, когда рассёк три мишени.

— Смотри только, побереги коня, не то до десятого сражённого он может и не дотянуть.

— Будьте покойны! Он у меня здоровенный — почти как я сам.

Кругом опять прыснули смехом.

Гвардейские кавалеристы снова быстро сомкнули ряды и изготовились к новой атаке на пруссаков, но тут со стороны их тыла показался отряд всадников в светло-голубых мундирах.

Гвардейцы не стали ввязываться в схватку — развернули коней и мгновенно умчались. Они и без того уже растратили изрядно сил, и сейчас вступать в жестокую рубку было не ко времени. Да и сама их задача состояла лишь в том, чтобы выиграть время.

После всей этой кровавой кутерьмы корпусу Альтмана потребовалось целых полтора часа, чтобы хоть как-то восстановить порядок и выдвинуться против позиций Рео.

Увидев в подзорную трубу далеко не безупречные австрийские пехотные линии, Альтман, заскрежетав зубами, прорычал:

— Бишофу — немедля идти в решительную атаку! Шлоссеру — стеречь пехотные фланги. У австрийской кавалерии, чёрт бы её побрал, имеется некоторая выучка.

Майор Бишоф уже развернул своих солдат в линию и готовился ударить, как вдруг у австрийцев запели рожки, и вся их нестройная пехота разом пришла в движение.

Она двинулась навстречу пруссакам!

У Бишофа нервно дрогнуло веко. Австрийцы что, обезумели? С такими жалкими силами — и атакуют первыми?!

(Конец главы)