Передовое оружие в сочетании с величайшей выучкой и высоким боевым духом — австрийцы из Гвардейского корпуса в огневом бою просто обречены были взять над прусскими солдатами самый решительный верх!

Так и вышло: стоявший с подзорной трубой на дальнем холме Бишоф своими глазами увидел, как восемь сотен «австрийцев» обратили в бегство его собственную пехотную линию, насчитывавшую без малого тысячу штыков...

И это при том, что они ударили колоннами, а его люди за время их сближения успели дать два залпа — и всё равно не выдержали того скорого и губительного огня.

Вскоре лицо Бишофа сделалось и вовсе мрачнее тучи.

Из-за его чрезмерной самоуверенности вторая линия была придвинута чересчур близко к первой, и теперь, когда передняя побежала, она врезалась прямиком в задние ряды, вызвав там полное смятение.

В ту эпоху тактика линейной пехоты никогда не бросала всех солдат скопом в одну-единственную шеренгу. Войска разделялись на несколько линий — обыкновенно на три, и каждая линия состояла из трёх шеренг. То был самый надёжный боевой порядок. В благоприятной же обстановке или в отчаянном положении число линий могли сократить до двух, чтобы каждую из них сделать поглубже.

Весь этот расчёт был на то, чтобы, случись с первой линией беда, вторая могла немедля выдвинуться вперёд, а разбитая — отойти за неё и там вновь собраться и выровняться. Таким образом единичный прорыв — а он мог произойти и оттого, что какой-нибудь ротный командир страдал от несчастной любви или накануне перепил, — не оборачивался гибелью всей армии.

Подполковник Альтман, издали наблюдавший за боем, увидел, что полк Бишофа, того и гляди, не устоит, и поспешно двинул резерв на подмогу, в душе радуясь, что сохранил его, и одновременно послав гонца за кавалерийской поддержкой.

Лефевр тоже видел в подзорную трубу, как гвардейцы дерзким натиском опрокинули превосходящую числом прусскую линию, и в уголках его губ мелькнула усмешка. Однако он тут же перевёл взгляд на отставший корпус Рео и молча покачал головой.

Даже сейчас, когда их сторона в какой-то сотне шагов одерживала столь блистательный успех, эти запуганные Блюхером австрийцы всё равно жались друг к другу и не выказывали ни малейшего желания выдвинуться и расширить прорыв.

После того как гвардейцы успели дать по второй прусской линии два или три залпа, Лефевр заметил, что с тыла подходит свежая прусская пехота.

Взвесив всё, он приказал вырвавшимся вперёд гвардейцам отойти.

Он не мог знать наверняка, есть ли у пруссаков ещё резервы. Если да, то, углубившись с малыми силами, он рисковал попасть в клещи — враг ударил бы с фронта и кавалерией в тыл, а его собственная конница после недавнего яростного налёта сильно вымоталась и вряд ли смогла бы угнаться за прусскими эскадронами.

Его Высочество наследный принц приказал ему продержаться здесь до полудня завтрашнего дня.

А до того он не имел права растрачивать людей.

К тому же главные силы Блюхера могли появиться в любую минуту, и тогда предстоял бы тягчайший бой, к которому следовало быть постоянно наготове.

Альтман, видя, что «австрийцы» не развивают успеха, тоже облегчённо перевёл дух, велел Бишофу отступить и, собирая солдат в оборонительный порядок, лишь издали настороженно следил за врагом на противолежащем склоне.

Так, спустя час с лишним, спустились сумерки, и обе стороны разошлись по лагерям.

.....

Блюхер получил с передовой донесение о неудаче Альтмана и пришёл в крайнее недоумение. С каких это пор Рео начал драться столь умело?

Всему виной, без сомнения, чрезмерное легкомыслие Альтмана и его бездарное командование!

Утвердившись в этом заключении и мысленно посулив подполковнику жесточайший разнос, он досадливо глянул на темнеющее небо и вынужден был до поры подавить ярость, дожидаясь рассвета.

В тот же самый час главные силы Гвардейского корпуса, находившиеся в добром десятке километров, всё ещё продолжали быстрый марш, ловя последние отблески зари.

Поскольку они держались далеко за пределами досягаемости прусских гусар, Блюхер и не подозревал о присутствии этой двенадцатитысячной армии.

Однако Жозеф знал: стоит продвинуться ещё немного, и встреча с пруссаками может произойти в любую минуту.

Лишь когда тьма окончательно сгустилась, Гвардейский корпус встал лагерем близ ровного лесного участка, а Жозеф с офицерами Генерального штаба зажёг лампы и в палатке обсуждал план боя глубоко за полночь: с передовой поступали новые донесения, и тактический замысел требовал поправок. В том-то и состояло одно из достоинств штабной системы: даже пожелай верховный командующий увильнуть, штабисты всё равно затащили бы его «сверхурочничать».

— Ваше Высочество, раз Лефевр добился преимущества, — заговорил Бертье, разглядывая длинную, узкую колонну прусских войск на карте, — мы могли бы действовать куда решительнее.

Он указал на восточную окраину Винселера:

— Можно послать конный отряд в набег на неприятельский арьергард, а всеми остальными силами вклиниться пруссакам в поясницу.

— Пусть даже корпус Лефевра понесёт серьёзные потери, я уверен — он сумеет перерезать Блюхеру путь на запад. И тогда мы вместе с ним зажмём прусские главные силы в клещи!

Жозеф, однако, мягко отвёл его руку от карты и с улыбкой произнёс:

— Господин генерал, нам вовсе незачем торопиться с истреблением прусской армии.

— Более того, если Блюхер допустит ошибку, мы должны ещё и поспособствовать тому, чтобы дать ему уйти.

— По правде говоря, я уже вступил в сношения с Вонком. Он-то и послужит тем клапаном, что «спустит воду».

Вонк был предводителем консервативного крыла южнонидерландских повстанцев. К нынешнему дню расхождение во взглядах на будущее Южных Нидерландов привело к тому, что либерал Фан дер Ноот почти вытеснил его из власти, и Вонк очутился на обочине.

Бертье не стал переспрашивать о странном словечке «спустить воду» — Его Высочество то и дело изобретал диковинные обороты, к которым он давно привык — и с величайшим изумлением взглянул на Жозефа:

— Ваше Высочество, отчего же нам давать пруссакам уйти? Вы опасаетесь политических последствий?

Жозеф состроил загадочное лицо и нарочно понизил голос:

— Если корпуса Блюхера не станет, у нас исчезнет и повод вступить в Южные Нидерланды. Он, знаете ли, наш «проводник».

— Что?!

Не обращая более внимания на ошеломлённого начальника Генерального штаба, Жозеф обернулся к прочим штабистам:

— Наша первейшая задача — возвратить Люксембург, а потери в корпусе Лефевра свести к наименьшему.

— Исходя из этой установки, прошу всех продолжить обсуждение подробностей боевого развёртывания.

— Слушаем, Ваше Высочество.

.....

Наутро Блюхер самолично объезжал лагерь, понукая солдат как можно скорее сворачиваться и выступать. Его всё сильнее терзало опасение, что после вчерашней трёпки Бишоф не сумеет удержать Рео.

Лишь около часа спустя прусская армия наконец убрала палатки, вытянула повозки на дорогу и под барабанный бой неторопливо тронулась вперёд.

Блюхер глянул на ещё не до конца поднявшееся солнце и остался довольно темпом. Если ничего непредвиденного не случится, сегодня к трём часам пополудни главные силы смогут начать атаку на Рео.

Он не знал лишь одного: Жозеф с Гвардейским корпусом уже более сорока минут как был на марше. Гвардейцы, ночевавшие под открытым небом без палаток, двинулись в путь почти сразу, как только позволил рассвет, а обозных повозок у них было вдвое меньше, чем у пруссаков.

(Конец главы)