— Ах, ну хорошо, — Александра надула губки и поправилась: — Граф Бобринский, я хочу «лететь» быстрее.

— Боюсь, это невозможно, — Алексей развёл руками. — Они говорят, это предельная скорость. Но в будущем месяце они поставят паровую машину высокого давления — кажется, так она называется, — и тогда смогут крутить быстрее.

Девчушка разочарованно выдохнула:

— Ах, так долго ждать... Впрочем, хорошо, что мы всё равно пробудем в Париже ещё порядочно.

Пока она говорила, колокольчик звякнул, и карусель плавно остановилась.

Малышка спрыгнула с лошадки и, обведя всё кругом васильковыми глазищами, указала на извилистый жёлоб «Стремительного потока» неподалёку:

— Хочу туда! Помню, когда я была в Париже в прошлый раз, этого ещё не было.

Алексей покосился на палящее над головой солнце, отмахнулся от платка, протянутого лакеем, и рукавом утёр пот со лба. С кислой миной он взмолился:

— Ну и жарища! Может, дождёмся пасмурного денёчка? Вы же сами сказали, мы здесь надолго.

— Ни за что, — Александра погладила своего Микки и, не слушая возражений, потащила дядюшку к «Стремительному потоку». — Вы же взяли «полный билет», нельзя, чтобы он пропал даром.

«Полный билет» за тридцать ливров позволял без счёту кататься на любых аттракционах до самого заката.

— Если бы не эта проклятая зима, — Алексей с лицом приговорённого к смерти тащился за семилетней племянницей, — мы бы прибыли в Париж в начале лета, и погода не была бы столь мучительной.

На деле Екатерина II ещё в конце минувшего года велела ему отправляться в путь с внучкой, но едва он покинул Петербург, как их настигла лютейшая, какой не помнили десятки лет, стужа: ртуть падала до минус тридцати, дыхание леденело на лету. Тогда-то — как, впрочем, и по всей Европе, включая Францию, — царила та самая знаменитая лютая зима, и им пришлось поневоле возвратиться в Зимний дворец.

Всякому известно: после русской зимы наступает не благодатная для путешествий тёплая весна, а невылазное месиво из талого снега и грязи. Что человек, что лошадь — на каждом шагу увязали так, что сапог или копыто приходилось по три раза выдирать из липкой хляби.

Вот и вышло, что они дожидались начала лета, чтобы тронуться в Париж.

Александра покосилась на дядюшку и обворожительно улыбнулась:

— Если бы вы не провели в Кременце больше месяца, «утолкая» с госпожой Сланкевич поэзию, и не «гостили» сорок с лишним дней у барышни Изабеллы в Праге, мы и впрямь прибыли бы сюда в прохладное начало лета.

И, сверкнув щербатыми зубками, она с важностью добавила:

— Если бы я не твердила всё время о парке развлечений, вы, пожалуй, до сих пор пребывали бы у барышни Изабеллы...

— А-а, кхе-кхе... — Алексей поспешно закашлялся, оборвав племянницу, и затравленно огляделся. Убедившись, что их слов, кажется, никто не расслышал, он облегчённо перевёл дух. Александра-то произнесла все эти речи по-французски, и, дойди они до чужих ушей, завтра же он, пожалуй, стал бы свежайшей темой для парижских салонов.

Он торопливо подсадил племянницу в лодочку «Стремительного потока» и с угодливой улыбкой проговорил:

— Катайтесь, сколько вашей душе угодно. М-м, и жара, по правде сказать, вовсе не так уж нестерпима...

.....

Два часа спустя Александра, перепробовав каждое увеселение по два раза, наконец-то, вполне удоволённая, решила возвращаться домой.

Забравшись в ожидавшую у ворот карету, она всё ещё с нежностью оглядывалась на аттракционы и вздохнула:

— Говорят, всё это придумал французский наследный принц. Отчего он такой умный, хотела бы я знать?

Измученный духотой и усталостью Алексей в сердцах буркнул:

— Он принц, а принцу и положено быть чуть умнее обычных людей...

Девочка устремила на него серьёзный взгляд, будто что-то обдумывая:

— Дядюшка Алексей, ведь вы, припоминаю, тоже августейший сын, и даже старше французского наследного принца. Отчего же вы не устроили в Петербурге такой же «Иденский сад развлечений»?

— Кхе, кхе...

Алексей едва не поперхнулся. Впрочем, за всю дорогу он уже попривык к подобным уколам и немедля перевёл стрелку:

— Завтра у господина Грёза первый урок. Не надобно ли вам к нему заранее приготовиться?

При упоминании всего, что касалось живописи, Александра мгновенно исполнилась глубокой серьёзности:

— Вы правы. Надобно проверить краски: как-никак, их везли из далёкой Вены. И платье на завтра тоже лучше выбрать заранее...

Она горячо любила работы господина Грёза и одной из целей этого путешествия в Париж ставила себе учиться у него живописному мастерству.

Рисование было её любимейшим из всех учебных предметов.

.....

На другой день.

Особняк прославленного французского живописца меланхолического стиля, творца «Гитариста» Жана-Батиста Грёза в Луврском квартале Парижа.

Несколько благородных девиц в роскошных туалетах чинно сидели на стульях перед господином Грёзом и внимали его рассуждениям о правилах портретной композиции.

Только вот эти девицы то и дело бросали косые взгляды на самую младшую из учениц, сидевшую точно посредине. В этих взорах читались и любопытство, и некоторое пренебрежение.

Во время краткого знакомства перед уроком они узнали, что эта девочка — русская великая княжна, зовут её Александра Павловна, кажется, старшая дочь русского цесаревича.

Но русские в их представлении были всего лишь полудиким племенем, татарвой, которая изо всех сил обезьянничает с французов, но никогда не достигает сходства.

Проще говоря, мужланкой.

Так что, пусть она и великая княжна, ничего из ряда вон выходящего они в ней не видели. Напротив, их искренне изумляло, как эта деревенщина ухитрилась попасть в класс самого знаменитого господина Грёза.

Вскоре Грёз закончил теоретическую часть и, взяв кисть, тут же, перед ученицами, написал образец. Затем он кликнул свою горничную в натурщицы и велел воспитанницам, применяя только что показанные приёмы, написать портрет этой тридцатилетней женщины.

Ученицы перешли в ателье. Александра сама установила мольберт, извлекла свои драгоценные краски, привезённые из Вены, и с серьёзным, нахмуренным личиком погрузилась в работу.

.....

Пополудни господин Грёз возвратился в ателье. Пробежав взглядом по работам нескольких учениц, он не смог скрыть разочарования.

Все эти пансионерки были высшего круга и платили ему весьма щедро, но, по чести говоря, способности к живописи имели самые заурядные.

Не будь он вынужден пополнять семейную казну, он ни за что не стал бы тратить на них своё драгоценное время.

Но вот его взор упал на работу той девчушки, что лишь сегодня появилась в классе, и он замер поражённый. Техника письма и впрямь была ещё далеко не зрела, и даже основы рисунка оставляли желать лучшего, но она ухватила суть разобранных им приёмов так, будто уже многократно упражнялась в них.

Ещё же более поразило его то неуловимое одушевление, которым дышала её картина. Казалось, в каждом мазке, в каждом цвете трепетало живое сердце.

(Конец главы)