Отдав распоряжения о пробном производстве бронепластин, Жозеф мгновенно ощутил, как усталость разливается по всему телу.

Несколько суток напролёт в Арсенале заставили его почувствовать, будто он снова, как в прежней жизни, сидит с научным руководителем над очередным проектом. Счастье ещё, что здесь помогал отец, — иначе он выбился бы из сил до полусмерти.

Он проводил взглядом Людовика XVI, направившегося в Малый Трианон (за эти дни Его Величество вдоволь насладился ремесленным зудом и уже успел соскучиться по супруге), а сам, не мешкая, погнал экипаж в Парижскую королевскую пороховую управу — искать Лавуазье и договариваться о производстве казеинового клея.

Покуда не разрешён вопрос с массовым выпуском клея, колоссальная стратегическая ценность бронепластин не могла быть воплощена в жизнь.

Едва карета Жозефа остановилась перед зданием Королевской пороховой управы, как всё учреждение пришло в волнение. Тамошние управляющие и мастеровые — все так или иначе были связаны с армией и с живейшим интересом следили за победами на фронте. Люди побросали работу и толпой хлынули поглазеть на легендарного героя, творца «Южнонидерландского триумфа», — Его Высочество наследного принца.

В конце концов Жозеф, оказавшись под столь плотным и восторженным обстрелом взоров, был вынужден чуть ли не силком утащить Лавуазье из Управы, чтобы продолжить разговор в своём кабинете в Тюильри.

А в Пороховой управе люди ещё долго глядели вслед удалявшейся карете, пока наконец под грозные окрики надзирателей нехотя не разбрелись по рабочим местам.

В карете Жозефа Лавуазье, выслушав требование Его Высочества, чуть нахмурился:

— Ваше Высочество, наладить выделку казеинового клея не составило бы большого труда. Однако, боюсь, потребное вам количество бронепластин вряд ли сможет оправдать крупное производство.

Жозеф замер: в суматохе последних дней он и впрямь упустил это из виду. В доиндустриальную эпоху, если не жалеть денег и нет технических преград, почти всё можно было довести до серийного выпуска.

Но кому это потом продавать? Если товар не находил сбыта, оставалось лишь безостановочно терпеть убытки.

Пусть ради изготовления важнейшего военного снаряжения он и готов был идти на убытки, вечно так продолжаться не могло.

Он перевёл взгляд на «отца химии»:

— Господин Лавуазье, кому, насколько вам известно, вообще потребен этот клей?

— О, прежде его в малых количествах употребляли столяры, да сапожники изредка пускали в ход, чтобы подклеивать подошвы. Обыкновенно они раз в год заказывали себе по крошечной склянке у аптекаря.

— Столяры?

— Именно так, Ваше Высочество, — кивнул Лавуазье. — Казеиновый клей впервые и был изобретён для нужд столяров. Однако, как вы понимаете, самому изобретателю это богатства не принесло.

Жозеф задумчиво переспросил:

— Не могли бы вы рассказать мне подробнее, в каких именно случаях столяры пользуются этим клеем?

— Во всех, где нельзя употребить гвозди, Ваше Высочество. Он скрепляет дерево на диво прочно, а высохнув, делается твёрже самой древесины...

По мере того как Лавуазье обстоятельно описывал свойства казеинового клея, глаза Жозефа разгорались всё ярче.

Если этот клей обладает столь высокой прочностью и такой превосходной сродственностью с деревом, то разве нельзя с его помощью изготовлять искусственные древесные плиты?

Он-то знал, что в грядущем простые люди редко могли позволить себе мебель из цельного дерева: на девять десятых мебельный рынок состоял из МДФ, ДСП и тому подобных прессованных материалов.

Эти искусственные плиты как раз и делали из опилок, щепы и прочих «отходов», смешанных с клеевым составом и спрессованных.

И пусть никто не смеет пренебрежительно глядеть на это «утильное производство»: именно синтетические плиты вызвали в конце девятнадцатого века подлинную мебельную революцию!

Прежде всего, цена искусственных плит была далеко ниже цельного дерева.

Всё дело в том, что для мебели годились почти исключительно прямые стволы, а все ветви, кривулины и уродливые деревья шли в брак.

Плиты же позволяли пустить в дело всё дерево целиком: что кривое, что корявое — всё перемалывалось в мелкую фракцию и склеивалось в ровнёхонькие плиты. Пусть прибавлялась стоимость клея и обработки, общая цена всё равно оставалась до смешного низкой.

Взять хотя бы корабельное дело восемнадцатого столетия — оно пожирало лес в чудовищных количествах, и одних только негодных отходов, выброшенных верфями, хватило бы, чтобы заново обставить мебелью все дома Франции.

Построй заводы по выделке плит близ бретонских верфей — и сложится целая цепочка: лес — корабль — плиты — мебель, которая ещё и снизит себестоимость самого судостроения.

Но ещё важнее другое: главное преимущество синтетических плит перед массивом состояло вовсе не в цене.

Как ни странно это звучит для обыденного уха, но мебельную революцию плиты совершили благодаря нескольким своим несравненным достоинствам.

Первое — лёгкость обработки. Плиты выходят с завода почти идеально прямоугольными, с ровными, как стол, поверхностями. Столяру довольно сделать несколько взмахов пилой — и мебель почти собрана. А его собрат, корпящий над цельным деревом, ещё только пыхтит, выстругивая доски.

Оттого выпуск мебели возрастёт в несколько, а то и в десятки раз, и разнообразие моделей умножится. Покупатели получат выбор куда богаче, да ещё по более низкой цене — и, разумеется, разразится настоящий сбытовой бум.

Надобно помнить: самый прибыльный товар — не самый изысканный, а тот, что покрывает самую насущную потребность самого большого числа людей. Так в грядущем веке всякие «Мерседесы» и «БМВ» в конце концов уступили рынок «Тойотам» и «Фольксвагенам», рассчитанным на обычного потребителя.

Второе — гвоздедержащая способность плит далеко превосходит массив. Плотная древесина массива выталкивает гвоздь наружу, тогда как склеенная из щепы плита этого недостатка лишена.

А значит, и служить мебель из синтетических плит будет дольше цельной.

Конечно, эту беду можно обойти восточным шиповым соединением без гвоздей, но ныне вся европейская мебель держалась почти исключительно на гвоздях. Чтобы заставить сотни тысяч столяров в единочасье переменить привычные приёмы, потребовалось бы истинное Божественное вмешательство.

Наконец, по стойкости к жучку-древоточцу плиты оставляли массив далеко позади — на десятки корпусов. М-да... клей для любого древоточца — мерзее собачьего помёта, не говоря уж о том, что он ещё и ядовит.

Прочная, не боящаяся жучка и к тому же дешёвая мебель, без сомнения, с необычайной лёгкостью вытеснит изделия из цельного дерева и завоюет рынок.

Подумав об этом, Жозеф подавил волнение и спросил Лавуазье:

— Если я сумею найти сбыт — скажем, полмиллиона килограммов в месяц и более, — сможете ли вы построить для меня казеиновый завод такой производительности?

— Полмиллиона килограммов?!

Лавуазье опешил. Во всей Европе за год вряд ли расходилось и несколько десятков тысяч килограммов этого клея, а Его Высочество намеревался продавать по полмиллиона в месяц! Это было решительно за гранью мыслимого!

Однако, видя совершенно серьёзное лицо Жозефа, он склонил голову и погрузился в размышления.

Через некоторое время он с сомнением покачал головой:

— Ваше Высочество, достичь пятисот тысяч килограммов в месяц в короткий срок решительно невозможно. Если вы соблаговолите вложить миллион ливров, я, пожалуй, смогу попытаться поднять выпуск до пятидесяти тысяч килограммов в месяц.

— Миллион ливров! — Жозеф едва не выругался. В своё время он основал Объединённую паровую компанию с начальным капиталом ровно в миллион. С какой же стати какая-то «клейная фабрика» на жалкие пятьдесят тысяч килограммов в месяц тянула на те же деньги, что и паровые машины?!

(Конец главы)