Сен-Жюст глядел на листок бумаги в руке конного стражника и явственно различал на нём собственный почерк.

Лицо его вмиг сделалось белее полотна, а сердце бешено заколотилось о грудную клетку.

Как это письмо попало в руки французской полиции?! Неужто Жоссон предал Клуб? Нет, невозможно — он же ученик самого господина Руссо...

Письмо в Брюссель отвозил сам Жоссон, и, если не он, значит, предатель завёлся в самом южнонидерландском «Комитете»!

Сен-Жюст метнул яростный взгляд на стоявшего неподалёку Яскута, а затем, указав на начальника конной стражи, закричал, обращаясь к крестьянам:

— Они лгут! Не дайте себя одурачить!

Пока несколько сотен собравшихся в растерянности хлопали глазами, он вдруг спрыгнул с каменного возвышения и опрометью бросился по тропинке, уводившей прочь из деревни.

Связной южнонидерландского «Комитета» помедлил пару секунд, а затем внезапно ринулся на конного стражника, пытаясь вырвать у него письмо.

Однако стражник, вопреки обычной неуклюжести сельской полиции — полицейская реформа ещё не коснулась деревенских конных объездчиков, многие из которых по-прежнему числились по податному ведомству и выглядели изрядно нерасторопными, — проворно уклонился от броска Яскута и попутно хлестнул его сапогом по голени.

Яскут мгновенно потерял равновесие и рухнул лицом в землю. Двое других стражников тотчас навалились на него и прижали к земле.

Крестьяне ошеломлённо глядели на эту сцену, а затем, обернувшись, увидели лишь удаляющуюся спину Сен-Жюста. Конным стражникам уже не требовалось ничего говорить: сердца крестьян сами дорисовали всё недостающее, и в толпе пробежал возбуждённый гул.

Начальник стражи всё же передал письмо крестьянам, дал ему пройти по рукам и лишь затем бережно убрал в карман.

На деле же письмо было грубой подделкой. Подлинное письмо всё ещё покоилось запертым в ящике стола одного из чиновников южнонидерландского «Комитета».

Среди схваченных Разведывательным управлением членов «Комитета» нашлись люди, видевшие некоторые из этих посланий. Тогда Фуше велел примерно воспроизвести их содержание. А для подделки почерка воспользовались образцами писем французских либералов, изъятыми из почтового ведомства.

Что же до полутора десятков конных стражников, то добрая половина их на деле была переодетыми агентами Разведывательного управления. Они лишь мельком показали Сен-Жюсту это шитое белыми нитками письмо — и тот, не выдержав, бросился бежать.

Впрочем, если бы он и не побежал, «стражники» всё равно не дали бы ему устроить «очную ставку» с письмом: его попросту схватили бы и увели. Кто из крестьян сумел бы разобрать, подлинное письмо или нет?

Даже если бы Сен-Жюст сумел вывернуться, разоблачил бы агента и при этом благополучно скрылся — невелика беда. Точно такие же сцены одновременно разыгрывались в Лилле, Реймсе и ещё десятке с лишним городов.

Среди вожаков-либералов, подбивавших народ на бунт, непременно находились люди с некрепкими нервами, готовые удариться в бега. И как только хоть один из них, струсив, бежал, он тем самым признавал справедливость обвинений, а все присутствовавшие крестьяне делались тому живыми свидетелями.

По чести говоря, почти все подстрекатели-либералы дрогнули душой. Разница была лишь в том, побежал ли кто сразу или ещё пытался упорствовать и поднять крестьян против полиции.

Начальник конной стражи велел поднять Яскута на ноги, а затем подозвал человека со связанными за спиной руками и спросил:

— Ты знаешь его?

Тот немедля кивнул:

— Его зовут Яскут. Он — один из семи уполномоченных «Комитета».

Начальник стражи махнул рукой в сторону крестьян:

— Скажи им, кто ты таков.

— Меня зовут Анри Бервин. Комитет послал меня распускать лживые слухи и натравливать французских крестьян на дворян, чтобы тем ослабить военное давление на Брюссель...

Начальник стражи удовлетворённо кивнул и велел увести его, а затем обратился к крестьянам:

— Как вы сами видите, вас обманули южнонидерландцы и, разумеется, так называемые либералы. Вы были им нужны лишь для того, чтобы сеять смуту, а о том, арестуют ли вас или убьют, они нимало не заботились.

В толпе крестьян пробежал ропот. Самые робкие уже незаметно ускользнули по домам.

Двое крестьян, испуганно пошептавшись, бочком приблизились к стражникам и, вытащив из карманов по нескольку серебряных монет, заикаясь, указали на Яскута:

— Г-господин, он... он называл это «вольным пособием», и мы поэтому...

— Мы и знать не знали, что он подстрекает к бунту! Заберите все деньги, мы больше никогда не посмеем...

.....

Покуда в Лилле, Реймсе и других городах Разведывательное управление в массовом порядке хватало членов южнонидерландского «Комитета», в тюремных камерах Реймсского полицейского управления три десятка с лишним молодых дворян осыпали друг друга вполголоса проклятиями:

— Безмозглые полицейские! Они смеют клеймить нас бунтовщиками!

— Долго они не посмеют нас здесь держать. В Версале, верно, уже прослышали о нашем доблестном поступке и превозносят нас.

— Как только я выйду отсюда, я снова пойду проучивать чернь! Они вздумали угрозами вырвать у правительства землю — ни за что не позволим им добиться своего!

Хотя это место и звалось тюрьмой, условия здесь были довольно сносными: по пять человек в отдельной секции, где имелась и общая зала, и отхожее место, а на стенах даже висели музыкальные инструменты.

В коридоре между камерами гулко застучали кованые сапоги. Через некоторое время конвойные ввели троих скованных наручниками людей с понурым, убитым видом.

Отворилась дверь крайней камеры. Конвоиры без церемоний втолкнули троицу внутрь и холодно бросили:

— Счастья вам, мерзавцы!

Железная дверь с грохотом захлопнулась, и шаги конвоиров удалились.

Из камеры напротив какой-то дворянин через зарешечённое окошко громко окликнул новоприбывших:

— Эй, господа! За какие же «великие подвиги» вы удостоились чести попасть сюда?

Те трое мрачно покосились на него, но не проронили ни слова.

Снаружи послышался смех тюремщиков. Один из них постучал дубинкой по двери и крикнул троице:

— Эй, голландские морды, что ж вы ему не отвечаете?

— Ах, так вы из Нидерландов? — тотчас оживились и другие дворяне. — Раз уж вас упекли сюда, стало быть, вы птицы не мелкого полёта?

Трое новоприбывших, заметив сквозь окошко угрожающий взгляд тюремщика, были вынуждены обратиться к дворянину и тихо признаться:

— Мы — люди... «Комитета».

— Комитета? — дворяне заинтересовались ещё пуще. — Какого комитета? Речного? Геологического?

— Ко-комитета свободных союзников...

— А? О таком и не слыхивал. Чем же он занимается?

Нидерландец с мучительным трудом выдавил:

— Мы связались со здешними либералами и пытались разжечь во Франции бунт... Вот эти самые реймсские крестьяне — они по нашему призыву, нет, по нашему подстрекательству пошли на штурм Ратуши...

Лица дворян в соседних камерах вмиг сделались багрово-синими:

— Мерзавцы! Так это вы стояли за всем!

— То-то я смотрел, откуда у черни кремнёвые ружья! Это всё южнонидерландцы!

— Чёрт вас раздери! Выпустите меня, я вызову этих негодяев на дуэль!

Однако тюремщики отнюдь не предоставили дворянам случая для дуэли. Напротив, два дня спустя те были выпущены на свободу.

(Конец главы)