Все эти дворяне в прежней уличной стычке играли роль не более чем статистов, а потому их с самого начала и не собирались держать взаперти слишком долго.

Тридцать с лишним человек вышли из ворот реймсской тюрьмы, и их тотчас обступили толпы давно поджидавших родственников и слуг: кто-то разражался гневными упрёками, кто-то сыпал тревожными расспросами, кто-то заходился слезами, обнимая узников, — а затем каждый тащил своего блудного сына к каретам, стоявшим поодаль.

Однако молодые дворяне в один голос заявляли, что непременно дождутся послезавтрашнего открытого суда и только тогда возвратятся в Версаль.

Да, ещё вчера тюремщики объявили им, что семнадцатого числа сего месяца состоится открытый суд над южнонидерландскими шпионами.

Могли ли они, всё время за решёткой копившие ярость, пропустить такое?!

В ответ снова поднималась буря — кто из родных бранился, кто слёзно умолял.

Тогда молодые господа в сердцах принимались рассказывать, как их коварно обманули южнонидерландские лазутчики, как они, исполненные чести, явились в Лилль отстаивать дворянские права, а вместо того попали в лапы полиции.

— Они посмели обвести меня вокруг пальца! Я должен увидеть, как этих мерзавцев отправят на виселицу!

Кто-то громко выкрикивал эти слова, и тотчас слышался дружный хор:

— Да! Я не могу уехать, унося с собой такой позор!

— Я, точно простолюдин, буду швырять в них камнями!

— Я бы и сам своими руками накинул им петлю на шею!..

Вести о том, что Южные Нидерланды заслали во Францию множество лазутчиков и подбили крестьян на бунт, вмиг облетели всю страну и подняли невообразимый шум.

Газеты без остатка заполнились сообщениями об этом деле, а также извещениями об открытом суде над шпионами, назначенном на семнадцатое число сего месяца в Лилле, Реймсе и Париже. По личному указанию Его Высочества наследного принца Управление по делам печати временно не давало разрешения ни на какие публикации, не связанные с «делом о шпионах», дабы сила общественного мнения била в одну точку.

По городам и весям гуляли десятки версий повествования о южнонидерландских лазутчиках. В мельчайших подробностях расписывалось, как шпионы плели свои сети и как доблестное Разведывательное управление в конце концов разоблачило и схватило их.

Само собой, и эти истории были сочинены завербованными Разведывательным управлением писателями — в том числе самим великим Бомарше, некогда служившим литературным негром Его Высочества. Над ними корпели ночами напролёт, выстраивая сюжеты так, чтобы одно звено неумолимо цеплялось за другое, чтобы саспенс и неожиданные разоблачения громоздились без конца, и при этом со всем тщанием живописали злокозненные замыслы южнонидерландских лазутчиков, их гнусное, отталкивающее обличье.

В несколько дней на улицах и в домах только и разговоров было, что о злобных шпионах. И дворяне, и простолюдины кипели яростью, единодушно кляня подлых и коварных южнонидерландцев.

А о земельном выкупе, который ещё недавно сотрясал всё королевство, покуда забыли напрочь.

Бунтовавшие было крестьяне большей частью попрятались по домам, трепеща, как бы их не притянули к делу о государственной измене, и никто уже не помышлял о новых протестах и шествиях. В эти дни всякая уличная сходка сразу клеймилась «подстрекательством шпионов», — и кто бы отважился совать голову в петлю?

Что до дворян, то при встрече двое благородных людей первым делом обменивались проклятиями в адрес южнонидерландцев либо принимались «жаловаться», как их отпрыск пал жертвой коварных лазутчиков и был схвачен полицией в северо-западных провинциях. В Версале это сделалось едва ли не всеобщим ритуалом благопристойности.

Всенародное негодование против южнонидерландских шпионов достигло высшей точки семнадцатого числа.

На площади перед парижским Высоким судом собралось не менее пяти-шести тысяч зевак. Были здесь и дворяне, и иные, чтобы пробраться поближе, платили десятки ливров простолюдинам, успевшим занять лучшие места.

Когда сорок членов южнонидерландского «Комитета свободных союзников» были препровождены в деревянный павильон, поставленный в углу площади, над толпой взвился рёв, подобный морскому прибою:

— Повесить этих мерзавцев!

— Это они ввергли Францию в смуту! Смерть им!

— Моя сестра погибла в лилльском бунте, и это их рук дело! Шпионы из Южных Нидерландов должны гореть в аду!

— Объявить войну Южным Нидерландам! Пусть заплатят кровью за свои злодеяния!

Кто-то тут же тихо подсказал крикуну, что Франция давно уже воюет с южнонидерландскими мятежниками и даже одержала две громкие победы.

Тот немедля переменил клич:

— Да здравствует Его Величество король! Сотрём мятежников в порошок!

Вскоре начался открытый суд.

Чиновники Высокого суда одного за другим зачитывали обвинения, тяготевшие над десятками шпионов, и оглашали собранные доказательства.

На сей раз Разведывательное управление блестяще исполнило поручение Жозефа и добыло неисчислимые свидетельства подстрекательской деятельности «Комитета». Одних только писем, бумаг и приходо-расходных книг набралась стопа в полметра толщиной.

Разумеется, кое-что Фуше велел своим людям «воспроизвести», однако при таком стечении народа никому и в голову не могло прийти проверять подлинность улик.

Под громогласный рёв толпы один за другим поднимались на возвышение свидетели: крестьяне, получавшие «пособия» от «Комитета», французские либералы, подбивавшие народ на бунт, — все они уличали стоявших за оградой южнонидерландцев.

Затем на помост выходили родственники жертв мятежа. Со слезами и рыданиями они повествовали о трагедиях, причинённых шпионами, и молили господ судей примерно покарать злодеев.

Судебное разбирательство тянулось с девяти утра до пяти пополудни и успело охватить лишь полтора десятка подсудимых. Чиновники Высокого суда объявили, что заседание продолжится завтра.

Толпа ещё больше получаса изрыгала проклятия у стен суда и лишь затем начала понемногу расходиться.

.....

Тюильри, второй этаж.

Кабинет Управления промышленного планирования.

Верньо с пылающим лицом расточал Жозефу цветистые славословия:

— Ваше Высочество, как вы и предсказывали, бунты повсюду улеглись буквально в одну ночь! Иные из крестьян, замешанных в беспорядках, даже сами пришли в Полицейское управление и сдались! Вы — воистину воплощение мудрости и прозорливости, человек, осенённый Господней благодатью!

Бриенн, стоя рядом, безостановочно кивал:

— Когда разногласия между двумя сторонами столь велики, что свести их решительно невозможно, — лишь столкнув их с ещё бо́льшим противоречием, можно заставить их на время забыть прежнюю вражду и обратить взор на общего врага.

— Ваше Высочество, как вам пришёл в голову этот поистине гениальный способ? Ваш ум всякий раз повергает меня почти в исступлённую зависть.

Жозеф с улыбкой остановил их жестом:

— Вы ведь пришли ко мне не только для того, чтобы сказать это?

Оба переглянулись. Бриенн, тщательно взвешивая слова, произнёс:

— Ваше Высочество, ныне бунты в северо-западных провинциях и впрямь временно затихли. Однако вы знаете не хуже меня: и крестьяне, и дворянство — все ждут окончательного земельного выкупного проекта.

— Скандал с южнонидерландскими шпионами рано или поздно уляжется, и тогда их взоры вновь обратятся к этому предмету. Хотя после дела о шпионах большие беспорядки вряд ли возобновятся, однако накопленное недовольство всё равно когда-нибудь прорвётся, и, стало быть...

Жозеф с преувеличенной серьёзностью закивал:

— Вы совершенно правы. А посему — на другой же день после окончания открытого суда мы официально обнародуем земельный выкупной проект.

У Бриенна вытянулось лицо, и он с горечью произнёс:

— Ваше Высочество, но у нас по-прежнему нет проекта, способного удовлетворить всех.

Жозеф улыбнулся:

— Возьмите мои поправки, которые я вам дал в прошлый раз, окончательно выправьте текст — и публикуйте.

— Вы разумеете тот проект, по которому крестьяне выкупают восьмилетний земельный доход и чинш?

— Совершенно верно.

(Конец главы)