Произнеся это, Жозеф обвёл взором дворян, на чьих лицах всё ещё читалось недовольство, и с ещё большей силой продолжил:

— А их потомки умеют лишь нежиться на добытой предками славе, предаваться праздности и безделью и ради того, чтобы вырвать у нищих крестьян жалкий чинш, готовы идти против воли Его Величества короля и вредить будущему всей Франции!

В нынешний век идеи просвещённого абсолютизма уже стали общим убеждением европейского дворянства, да и просветительская мысль пустила глубочайшие корни. Поэтому, когда он заговорил о «будущем Франции», дворяне, пусть и роптали в душе, но где-то в подсознании понимали, что он прав.

— Узнай ваши предки, как вы держите себя и что говорите здесь сегодня, они сгорели бы со стыда!

Не давая дворянам опомниться и возразить, Жозеф тотчас прибавил:

— Будь я на вашем месте, я ступил бы по следам пращуров, отправился бы на поле брани и, как подобает отважному воину, проливал бы кровь за Его Величество короля и за Францию, чтобы превзойти подвиги отцов и стяжать ослепительную славу!

— Взор ваш был бы устремлён на безбрежный Европейский континент, сердца ваши бились бы над взлётами и падениями великих империй, вы исполняли бы долг, возложенный на вас Францией, одолевали бы могущественных врагов и тем самым добывали бы несметные богатства и немеркнущую честь! А вместо этого вы тайком радуетесь нескольким жалким серебряным монетам, выжатым из крестьян, либо, потеряв эти гроши, хнычете, точно обиженные девицы!

— Вы должны заставить предков гордиться вашей отвагой и ликовать при вести о ваших победах! А не прикрываться их именами, чтобы оправдать своё пустое и ничтожное существование!

Жозеф выпалил всё это на едином дыхании, и стоявшие перед ним дворяне застыли в остолбенении. Воспитание, с детства внушавшее им понятия о дворянской чести, заставляло их кровь кипеть, но вместе с тем наполняло их души жгучим стыдом.

В этом-то и состояла уловка Жозефа.

Для этих праздных, лишённых дохода, но весьма склонных к смутьянству дворян пруссаки, по чести говоря, давным-давно нашли решение: всех младших отпрысков дворянских семей, не наследовавших владений, поголовно забирали в армию, превращали в профессиональных военных и награждали чинами и поместьями по заслугам. Эти мелкие дворяне, у которых за душой не водилось ни гроша, готовы были биться не на жизнь, а на смерть, чтобы сколотить себе состояние, и именно они стали несокрушимым хребтом прусской армии. Так и возникло сословие юнкеров.

Жозеф, разумеется, не собирался создавать французскую разновидность юнкерства. Гвардейский корпус в изобилии разбавлен простолюдинами, так что дворяне не сумеют сбиться в замкнутую касту и образовать собственную корыстную группировку.

Однако эти дворяне, при всей их праздности, получили весьма недурное образование, и в особенности — верховую езду, фехтование, стрельбу, которым их обучали как непременным предметам.

Подвергни их строжайшей муштре и укрепи дисциплину — и каждый из них в единоличном бою окажется сильнее простолюдина.

К тому же был и ещё один резон. Французский королевский дом сам был первейшим дворянским родом, а посему просто так отмахнуться от старого дворянства он не мог. По крайней мере, эти люди питали к королю сравнительную преданность, их выгоды были крепче всего связаны с судьбой короны, и уж они-то ни за что не стали бы злоумышлять на низвержение монархии. Если бы их удалось врастить в индустриальную эпоху Франции, это принесло бы короне немалую пользу.

Но Жозеф понимал и другое: одной лишь зажигательной речью делу не поможешь. Чтобы целое сословие покорно и верно служило тебе, надобно дать ему и соответственные выгоды.

Уловив настроение толпы, он немедля ковал железо, пока оно горячо:

— Вы желаете, следуя древнему обычаю, получать поместья? Это вполне достижимо!

— Стоит вам, подобно предкам, мечом и кровью стяжать боевые заслуги, и вы обретёте и честь, и награду.

— Собственно французских земель, пожалуй, не так уж много, но за морем лежат почти бескрайние, неисчерпаемые пространства. В колониях, которые ваша доблесть завоюет для Франции, непременно найдутся владения и для вас самих! И по размерам, и по доходу с податей они в сотни и тысячи раз превзойдут те жалкие клочки, что достались вам по наследству!

— Так вступайте же в Королевский корпус, ступайте навстречу своему блистательному и славному будущему!

Стоя на балконе, Мария слушала пламенную, полную воодушевления речь сына и видела, как в глазах бунтовавших дворян мало-помалу загорается огонь фанатического восторга. Сердце её переполнялось изумлением, а ещё больше — тихой, глубокой отрадой.

Выходило, что сыну вовсе не нужна была её подпорка. Он стоял здесь, точно неколебимая исполинская башня, и все вызовы, все трудности перед ним обращались в ничто.

С счастливой улыбкой она повернулась и, более не глядя на толпу тысячи с лишним дворян, возвратилась в покои. Там она с наслаждением подцепила пальцами ломтик творожного торта и отправила его в рот. Покуда есть Жозеф, ей, пожалуй, можно почаще позволять себе отдых, спокойно лакомясь вкуснейшими десертами.

.....

Юго-западное крыло Версальского дворца.

Под охраной четверых гвардейцев британский министр иностранных дел маркиз Уэлсли с мрачным, как грозовая туча, лицом покосился на дверь, ведущую в Зал мира.

Он знал, что впереди его ждут на редкость трудные переговоры.

Поначалу он рассчитывал, что во Франции разразится бунт, и этим можно будет прижать французов. Кто бы мог подумать, что ещё до того, как его корабль достигнет Гавра, придёт весть, что мятеж уже угашен!

Впрочем, когда Господь затворяет дверь, он обычно отворяет окно.

Он узнал, что бунт улёгся оттого, что французское правительство издало земельный выкупной указ, чрезвычайно выгодный крестьянам.

Тогда-то он, преисполнившись уверенности, попросил французское дипломатическое ведомство отсрочить переговоры, чтобы дать событиям созреть и чтобы разъярённое дворянство обрушилось на короля. Франция, терзаемая внутренними распрями, неминуемо пошла бы на уступки Британии.

Однако ход событий привёл его в крайнее остолбенение.

Версальские дворяне вдруг разом присмирели, и, более того, он слышал, будто здесь даже вспыхнула настоящая горячка — дворяне толпами записываются в армию!

«Ничтожные французские дворянчики! — мысленно выругался он. — Будь это англичане, они, без сомнения, уже устроили бы Славную революцию и заставили короля на коленях молить о пощаде...»

Дверь Зала мира отворилась, и на пороге, хромая, показался Талейран.

Уэлсли поспешно оборвал свои лихорадочные мысли и с притворной любезностью прижал руку к груди:

— Рад видеть вас, господин Талейран.

Тот с улыбкой отвечал на приветствие:

— Я также весьма рад встрече с вами, маркиз Уэлсли. Надеюсь, беседа у нас сегодня выйдет самая приятная.

— О, как вам будет угодно, — процедил Уэлсли.

Мысленно скрипнув зубами, он проследовал за хромым епископом в просторную залу. Взгляд его скользнул по огромному полотну над камином — «Людовик Пятнадцатый дарует мир», — и он снова не удержался от внутреннего шипения: «Лицемерные французы!»

Обменявшись ещё несколькими чинными фразами, британский и французский министры расселись по разные стороны длинного стола; прочие семь-восемь дипломатов заняли места подле своих начальников.

Помолчав несколько секунд, Уэлсли вздохнул и заговорил первым:

— Говорят, недавно во Франции случились серьёзные беспорядки. Надеюсь, они не причинили вам слишком большого ущерба.

— Помилуйте! Всего-навсего крестьяне слегка прошлись по городам, полиция их быстро разогнала, — с беззаботным видом отозвался Талейран и перевёл взгляд на собеседника. — Ах да, я слышал, у вашей державы в Индии тоже, кажется, возникли кое-какие затруднения. Надеюсь, они вас также не слишком затронули.

(Конец главы)