Жозеф нахмурился. Хотя он толком и не разглядел, что там произошло, Александра шагала себе прямо, ничуть не сворачивая в сторону «статистов». Как же она могла наступить кому-то на ногу?

Видимо, оставалось лишь одно объяснение: та особа сама выставила ногу.

Он нахмурился и, покачав головой, не удостоил зачинщицу скандала ни словом.

— Ваше Высочество...

Видя, что наследный принц нисколько не склонен осуждать русскую девчонку, и понимая, что всерьёз ссориться с ребёнком семи-восьми лет решительно невозможно — да если б и начали, их бы ещё и выставили на посмешище, — благородные девицы, кипя от злости, подхватили Трису и двинулись к выходу из театра, вполголоса переговариваясь:

— С такой грубой особой решительно немыслимо находиться на одной сцене!

— Мы отведём Трису в комнату, пусть отдохнёт.

— Я всем расскажу о её дикарских выходках...

Александра глядела, как эти особы с нарочитым видом собираются уходить, и понимала, что они попросту хотят устроить ей бойкот.

Она часто-часто заморгала и в несколько шагов догнала обидчиц:

— Дражайшие мадемуазели, уж не оттого ли вы так гневаетесь, что хотели привлечь к себе внимание Его Высочества наследного принца, но ваши чаяния не сбылись?

Произнеси эти слова взрослый, они прозвучали бы ядовитой издёвкой, но из уст ребёнка они дышали лишь наивной искренностью.

— Вы!.. Как вы смеете возводить такую напраслину! — тотчас взвилась одна из девиц.

— Ах, так, значит, вы вовсе и не хотите, чтобы Его Высочество замечал вас?

— Нет, то есть... — лица дворянок сделались багрово-синими, и они, смешавшись, опрометью выбежали из театра.

Жозеф, стоя в стороне, наблюдал эту сцену и едва сдерживал смех. «А девочка-то презанятная: умеет стоять на своём и не даёт спуску. Уж не таковы ли все русские женщины — остры на язык и неколебимы?»

И, поразмыслив, он вынужден был признать, что так оно, кажется, и есть: при Елизавете и Екатерине Россия была на подъёме и внушала трепет, а вот при Петре Третьем и Павле Первом, когда у кормила стояли мужчины, дела шли из рук вон плохо.

Когда соперницы скрылись, Александра перевела дух и, обернувшись к Жозефу, с повинным видом присела в реверансе:

— Ваше Высочество, прошу у вас прощения. Мне не следовало затевать с ними перепалку, из-за меня ваша репетиция прервалась.

— Вы ничуть не виноваты, — махнул рукой Жозеф. — Вы прекрасно играли, и к тому же проявили немалую храбрость. А недостающих исполнительниц я как-нибудь подыщу.

На деле ему и делать-то ничего не пришлось: желавших выступить с наследным принцем на одной сцене оказался длиннющий хвост, и уже через полчаса репетиция возобновилась.

.....

Северные предместья Парижа.

Промышленный округ Антуан.

Да, благодаря бурному развитию бумагоделательных мануфактур в Антуане день ото дня множились и мастерские, и ремесленники. Тогда Жозеф, не мудрствуя, объявил эту местность новым промышленным округом.

В юго-западной его части, на заводе, занимавшем свыше десяти тысяч квадратных метров, Лавуазье глядел на извергавшую белые клубы пара механическую обжиговую печь и, порывисто обняв стоявшую рядом жену за плечи, с чувством произнёс:

— Дражайшая, как тебе удалось всего за месяц породить это чудо? Ты поистине... баловень самого бога химических опытов!

Марианна улыбнулась:

— По чести говоря, я лишь определила нужные размеры, заказала чертежи и отослала их на сталелитейный завод в Сент-Этьен. Там изготовили всё за двадцать с чем-то дней, и бо́льшая часть времени ушла на проверку и перевозку. Их оборудование и порядок стали несравненно лучше прежнего.

— А я-то полагал, что без моего участия здесь ничего не завершат, — Лавуазье с нежностью поглядел на жену. — А ты, оказывается, всё решила сама.

Говоря это, он обвёл взглядом громады устройств, теснившиеся в цеху: вращающуюся печь, центрифугу, выпарной аппарат, реактор и, наконец, самое сложное — газовый скруббер.

Почти всё это было спроектировано, возведено и испытано под началом его жены. А ведь до замужества она и слова-то «химия» не слыхала.

Она была, без сомнения, гениальным дарованием в области химического опыта. Ну и, разумеется, без его выдающегося руководства тоже не обошлось.

Лавуазье, получив от Его Высочества наследного принца Королевский способ производства соды, менее чем за неделю воспроизвёл его в лаборатории: когда верный принцип известен, с его-то опытом это не составляло никакого труда.

Трудность была в другом — как перевести процесс на массовое производство.

В химической индустрии стоит лишь многократно умножить количество реагентов, и весь ход процесса меняется до неузнаваемости. В пробирке довольно одного встряхивания, чтобы вещества смешались как подобает. Когда же счёт идёт на тонны, одно только перемешивание способно свести с ума.

Как заставить такие массы прореагировать полностью, как очистить продукт, как его хранить — всё это были головоломные задачи. Стоило хоть одному звену дать сбой, и о массовом выпуске можно было забыть.

Производство соды было в этом смысле особенно капризным. Ведь, согласно требованиям Его Высочества, предстояло выпускать 1,66 тонны соды в день, а смешивать для этого приходилось в несколько раз больше исходных веществ.

Сердцевиной процесса было многократное использование аммиака, а посему и герметичность аппаратуры, и улавливание газов должны были отвечать самым жесточайшим условиям.

В особенности же — очистка аммиака. Аммиак был не только ядовит, но и разъедал металлы, да вдобавок легко воспламенялся. Очищать его в огромных количествах было до того мучительно, что супруги Лавуазье едва не лишились рассудка.

В конце концов Его Высочество наследный принц изложил им самый общий замысел — Жозеф лишь смутно помнил из какого-то документального фильма о существовании газоочистителя, или скруббера, и его основных принципах, но никаких подробностей не знал. Тогда Марианна денно и нощно, не разгибая спины, трудилась три с половиной месяца — и в конце концов и впрямь сумела спроектировать это устройство!

Можно было с уверенностью сказать: сохрани они в тайне одно только устройство газового скруббера, то остальные технические описания содового процесса можно было бы хоть в подарок рассылать чужим державам — без скруббера те ни за что не сумели бы их воспроизвести.

Лавуазье оглядел всю выстроившуюся в цеху вереницу оборудования и, обернувшись к жене, спросил:

— Дражайшая, каковы же результаты пробного пуска?

— Использование сырья ещё низковато, Его Высочество наследный принц говорил, что можно добиться процентов семидесяти, но мне пока удаётся лишь пятьдесят, — отвечала Марианна. И тут же, оживившись, прибавила: — Однако позавчерашний пробный пуск всего за шесть часов дал семьсот килограммов соды. И притом замечательной чистоты.

Хотя Лавуазье был внутренне готов к чему-то подобному, услышанная цифра всё равно заставила его изумлённо прикусить язык. Нынешняя рыночная цена соды составляла примерно тридцать три ливра за сто килограммов.

Иными словами, позавчерашний краткий пробный пуск принёс свыше двухсот тридцати ливров чистого дохода.

К тому же сода была товаром, который «всегда в цене, да не всегда в наличии»: купить несколько десятков килограммов ещё можно было без хлопот, но за сотню килограммов приходилось ждать очень долго.

Не дав мужу ничего сказать, Марианна уже с улыбкой продолжала:

— Дражайший, отныне нам уже не придётся так экономить на мыле.

В мыловарении самой дорогой статьёй были жиры и кальцинированная сода. Овладей Франция способностью производить соду в любых количествах, она могла бы и вовсе подмять под себя всю мировую мыловаренную промышленность.

Вещь эта, казалось бы, скромная, но, сложи вместе рынки всего света, — и оборот перевалил бы за десятки миллионов ливров!

Лавуазье с силой кивнул:

— И стекло, и бумага, и красители — всё это впредь станет куда дешевле.

Для Франции это означало одно: все перечисленные отрасли резко снизят свои издержки и превратятся в могучее оружие вывоза.

(Конец главы)