Жозеф невольно перевёл взгляд на Александру, у которой была большая роль и которая как раз в этот миг увлечённо нахваливала на сцене буфет из прессованной плиты. Он с улыбкой кивнул:

— Она поистине ангелочек: прелестна, мила и ко всему относится с величайшей серьёзностью.

Ну да, во всей труппе именно у русской малышки рекламные вставки выходили самыми естественными, без малейшей натуги, — следовало, разумеется, похвалить её почаще.

Мария, однако, уловила в его словах совсем иной смысл и, лукаво покосившись на мужа, бросила ему торжествующий взгляд, ясно говоривший: «Ну, что я тебе говорила? Сын и впрямь неравнодушен к русской великой княжне».

Людовик XVI глядел на стоявшую на сцене девочку и, по чести говоря, испытывал лёгкое неудовольствие от её русской крови. Но, вспомнив, как сын только что назвал её «ангелочком», он невольно смягчился душой.

Он и сам был человеком, затронутым просветительскими идеями, и к династическим бракам относился далеко не так трепетно, как его предки. Напротив, именно собственная любовь к Марии убеждала его, что и сын должен выбрать себе жену по сердцу.

«Ну да ладно, — проворчал про себя Людовик XVI, — главное, что она ему по душе. И, по крайней мере, она самая настоящая девушка, да ещё и принцесса».

Хотя Жозеф уже давно заверил отца, что не питает склонности к мужчинам, Людовик XVI, насмотревшись на неисчислимые галантные приключения, которыми — и весьма охотно! — тешилось версальское дворянство, до сих пор втайне тревожился о вкусах сына. И только теперь у него окончательно отлегло от сердца.

Людовик XVI тоже перевёл взгляд на Марию и чуть заметно кивнул, выражая полное одобрение стоявшей на сцене «будущей дофине». В тот же миг на лицах обоих засияла одинаковая умилённая улыбка.

В конце концов, наследному принцу вот-вот должно было исполниться шестнадцать, и вопрос о помолвке наконец-то обретал ясность...

Жозеф и не подозревал, что родители только что, в одну секунду, решили судьбу будущей дофины Франции. Он как раз следил за бароном Тайроном Сяо, который раздавал гостям на сцене содовый напиток, и вдруг слегка нахмурился: «Уж не переборщил ли я с рекламой? М-м... полтора часа пьесы, и лишь тридцать пять минут отдано под рекламу, — это, пожалуй, ещё терпимо...»

Однако зрители очень скоро утомились от безбрежного рекламного потока, и само королевское семейство тоже принялось болтать в своей ложе.

— Дражайший мой, мебель, которую ты мне подарил, мне безумно нравится! — Мария сунула в рот сыну ореховую нугу и, сияя, продолжала: — Это самый лучший подарок, какой мне преподнесли в этом году. Ах да, разумеется, и вот этот подарок тоже чудо как хорош.

С этими словами она коснулась своего головного убора:

— Ну разве не прелесть? Его ведь смастерил твой отец собственными руками!

Жозеф перевёл взор на медленно вращавшуюся на матушкиной голове клетку, из которой как раз выпорхнул, трепеща крыльями, механический соловей и издал звонкое «чик-чирик».

— Вообще-то, он может исполнить и целый куплет из «Оды на день рождения королевы Анны», — с гордостью задрав подбородок, сообщил Людовик XVI.

Жозеф заморгал и с расстановкой спросил:

— Дражайший отец, сколько же времени ушло у вас на эту работу?

— О, сущие пустяки, — с ещё большей гордостью отвечал Людовик XVI. — Всего каких-нибудь два с половиной месяца, да плюс, разумеется, время на обдумывание чертежей. Господин Фероран сказал, что, даже возьмись он сам, лучшего ему бы ни за что не сделать...

У Жозефа невольно дёрнулась рука придержать голову. Так вот отчего, значит, до сих пор ни слуху ни духу о новом нарезном ружье! Всё это время батюшка, оказывается, мастерил птичью клетку!

«Ну да ладно, — он мысленно махнул рукой. — Отец, в конце концов, жалованья не получает и „рабочим временем“ волен распоряжаться как душе угодно. Но впредь всё-таки придётся почаще ему напоминать о делах...»

Празднование дня рождения Марии завершилось под смех и радостный гомон, и сразу вслед за тем содовые напитки пошли нарасхват по всему Парижу — при том что одна бутылочка стоила целых шесть ливров! А перед мебельным магазином «Уют» в Луврском квартале выстроилась очередь длиною в сотню с лишним метров...

Однако Жозеф не предвидел одного весьма неприятного последствия своих рекламных вставок в день рождения королевы.

Парижские театры, следуя давнему обычаю, принялись наперебой подражать двору и тоже щедро сдабривать свои пьесы скрытой рекламой. И, разумеется, делали они это прежде всего потому, что реклама сулила им колоссальные барыши, отказаться от которых было уже немыслимо.

На углу улицы Ришелье «Комеди Франсез» давала «Женитьбу Фигаро».

Двое влюблённых, едва заслышав со сцены упоминание «Парфюмерной лавки „Источник изящества“», немедля переглянулись.

Мужчина вполголоса произнёс:

— Ну вот, началось «время дофина». Не выпить ли нам пока по чашке кофе?

— С радостью, дорогой.

Да, французская публика скрежетала зубами от этой рекламы и, доискавшись корней зла, выяснила, что первым затеял её не кто иной, как Его Высочество наследный принц.

Вот так «время дофина» и стало в народе повсеместным обозначением рекламных пауз.

.....

Брюссель.

В здании Ратуши Карл Второй с яростью смотрел на королевского курьера, но, вспомнив о собственноручной подписи Георга Третьего на письме, лежавшем перед ним на столе, лишь бессильно вздохнул.

— Передайте Его Величеству королю, что я в самом скором времени выведу войска и возвращусь в Ганновер.

Пусть он и был ганноверским губернатором, но прежде всего он оставался орудием в руках Георга Третьего, и, когда британский король приказывал ему прекратить поддержку южнонидерландских мятежников, ему не оставалось ничего, кроме как повиноваться.

Когда курьер удалился, Карл Второй долго глядел вдаль, туда, где над горизонтом ещё висели смутные облачка порохового дыма. И вдруг в душе его, против всяких ожиданий, шевельнулось чувство необъяснимого облегчения.

На самом деле, где-то в самой глубине души он уже давно признал, что одолеть стоящих напротив французов ему не под силу.

Но позор плена не давал ему покоя и не позволял открыто отступить.

И вот теперь приказ британского короля разом разрешал эту мучительную задачу.

— Ах, верность Его Величеству вынуждает меня до поры стерпеть это унижение, — пробормотал он про себя и, махнув ординарцу, вышел за дверь: — Передайте Метерлинку: пусть с двумя полками прикроет южное направление. Всем остальным частям немедля собраться в северных предместьях Брюсселя.

— Слушаюсь, господин маршал!

Фан дер Ноот и депутаты Южнонидерландского совета вскоре проведали о странных передвижениях ганноверской армии и, немало встревоженные, поспешили к Карлу Второму за разъяснениями.

Но в этот час Карл Второй под охраной эскорта был уже в пятидесяти милях от Брюсселя.

Ни Фан дер Ноот, ни его сторонники ещё не осознали, что их попросту продали, точно товар. В панике они бросились стягивать части Национальной гвардии к Брюсселю и одновременно послали отчаянные мольбы о помощи к прусским войскам, стоявшим под Льежем.

.....

Потсдам.

Сан-Суси.

Виллем Второй, нахмурившись, произнёс:

— Это означает, что все наши колоссальные затраты в Южных Нидерландах обратятся в ничто!

Британский министр иностранных дел лорд Гренвилль изобразил на лице самую бесхитростную улыбку:

— Ваше Величество, простите мою прямоту, но сейчас самым насущным для вас должен быть вопрос о том, как возможно скорее завершить Силезскую кампанию.

— Если полученные мною сведения верны, прусские финансы, надо полагать, уже испытывают чрезвычайное напряжение?

(Конец главы)