Жозеф немедля кивнул:

— Хорошо, лишь бы вы успокоились, я готов ехать куда угодно.

Собственно, это вышло очень кстати: даже если бы матушка не попросила его, он всё равно намеревался отправиться в Вену.

Он снова взглянул на Марию:

— Матушка, что же всё-таки произошло и так вас расстроило?

— Ах, с самого моего появления на свет меня пестовала госпожа Дельво. — Мария промокала платком слёзы, и голос её прерывался. — Она окружила меня нежнейшей заботой.

По обычаю европейской аристократии восемнадцатого века, младенца едва ли не в час рождения передавали кормилице. Все семеро детей матери Марии, австрийской правительницы Марии Терезии, росли по одному и тому же образцу: кормилица плюс гувернантка.

Оттого-то для самой Марии госпожа Дельво была почти что матерью её раннего детства, и сердечная привязанность между ними была глубочайшей.

Именно потому, что сама Мария росла, не зная материнской ласки, она твёрдо решила не обрекать собственных детей на те же муки. Она горячо восприняла призыв Руссо «следовать природе — мать должна сама вскармливать своё дитя» и стала одной из первых коронованных особ Европы, кто претворил это убеждение в жизнь. С неё и началось во Франции постепенное распространение обычая, при котором мать сама кормит ребёнка.

Кстати сказать, сам Руссо всю жизнь проповедовал, что «мать должна сама растить детей», но всех своих пятерых отпрысков сдал в приют — жена его, Тереза, была жива-здорова, — потому что почитал себя «существом абсолютно свободным»...

— Госпожа Дельво пишет, что здоровье её вконец расстроено... А у неё есть ещё маленькая внучка.

— Бедное дитя ещё в младенчестве лишилось и отца, и матери, их унесла горячка, и росла она у госпожи Дельво.

Мария ещё долго и сбивчиво рассказывала о внучке своей кормилицы и наконец заключила:

— Девочка, когда подросла, сделалась, пожалуй, даже краше своей бабушки, и многие молодые дворяне принялись за ней ухаживать.

— Но красота же и принесла ей беду. Год назад некий негодяй по имени Вальтер стал преследовать её, и, сколько она ему ни отказывала, он всё не отстаёт.

— Неужто венские блюстители порядка не вмешиваются? — нахмурился Жозеф.

— Блюстители порядка не смеют тронуть этого барона Вальтера, — Мария перевела взгляд на письмо госпожи Дельво. — Он приходится двоюродным братом великой герцогине Тосканской, Марии Луизе.

Жозеф на мгновение замер, припоминая, кому принадлежит это имя и титул:

— Так это шурин Леопольда Второго?

Ну ещё бы никто не смел тронуть этого барона: Леопольд Второй — да ведь он вот-вот должен был короноваться императором Священной Римской империи.

Мария продолжала:

— Барон Вальтер пользуется самой чёрной славой, и госпожа Дельво опасается, что в Вене никто не решится его унять. Оттого она и просит, чтобы Камелия, — так зовут её внучку, — могла приехать в Париж и здесь, под моим крылом, найти убежище.

— Сами знаете, я не могу просто так покинуть Версаль, а потому хочу, чтобы ты отправился в Вену, передал от меня госпоже Дельво моё благословение и привёз бедную Камелию сюда.

— Хорошо, положитесь на меня, всё будет устроено, — с чувством кивнул Жозеф.

.....

Полмесяца спустя.

Вена, Шёнбрунн.

Под торжественные звуки оркестра Жозеф, сопровождаемый Леопольдом, шествовал меж шеренг застывшего почётного караула.

— Кто бы мог подумать, что вы приедете сами, — Леопольд выказывал самое горячее радушие и широким жестом указал на главный вход Шёнбрунна. — Я уже приготовил для вас грандиозный пир.

Жозеф с подобающей учтивостью поблагодарил его и, обменявшись ещё несколькими любезными фразами, перевёл разговор на дело:

— Дядюшка, для чего же вы столь спешно вызвали сюда господина Талейрана? Случилось что-то неотложное?

Леопольд изобразил на лице дежурную улыбку:

— Ха-ха! Весь этот год Франция оказывала нам на полях Силезии и Южных Нидерландов колоссальную поддержку. Его Величество император наказал мне выразить Франции самую искреннюю благодарность.

«Если хочешь выразить благодарность, — проворчал про себя Жозеф, — отчего бы просто не прислать несколько десятков тысяч флоринов? К чему вызывать в Вену министра иностранных дел?»

По мере того как пир набирал ход, Леопольд вдруг поднял бокал и громогласно обратился ко всем присутствующим:

— При поддержке наших французских союзников генерал Рео одержал в Южных Нидерландах решительную победу! Я убеждён, что в самом скором времени мятежники будут полностью истреблены, и в Южных Нидерландах восстановится порядок.

И с улыбкой поклонился в сторону Жозефа:

— А доблестные французские солдаты вскорости смогут возвратиться к родным очагам, по которым они так истосковались.

Под громогласные клики австрийского дворянства Жозеф тоже с улыбкой поднял бокал, но в душе его залегла тревожная складка. Леопольд, казалось, был до странности уверен, что южнонидерландские мятежники будут разгромлены. Между тем с фронта не поступало решительно никаких донесений о подобном переломе. За исключением недавней передислокации ганноверских войск, никаких решительных сражений и вовсе не происходило.

Леопольд же продолжал с прежним воодушевлением:

— В Силезии наша армия жестоко проучила пруссаков! В целом ряде боёв под Лигницем маршал Ласси истребил почти десять тысяч прусских захватчиков. Его пушки обратили вражеские позиции в выжженное пепелище!

Австрийские дворяне немедля взорвались новыми здравицами:

— Да здравствует Его Величество император!

— Маршал Ласси ведёт нас к победе!

— Пьём за храбрецов силезского фронта!

Жозеф меж тем лишь пуще дивился: в Силезии австрийцы не добились ни малейшего успеха. Отчего же Леопольд живописует дело так, будто триумф уже предрешён?

Так, в обстановке всеобщего возбуждения и радости, миновал и пир, а за ним и бал. Лишь в одиннадцатом часу вечера Жозеф наконец добрался до отведённых ему покоев.

Вскоре в дверь постучал Талейран. Торопливо поклонившись, он с мрачным лицом произнёс:

— Ваше Высочество, дело, кажется, принимает дурной оборот. Граф Кауниц желает немедля видеть вас.

Жозеф кивнул и, дав знак Эману помочь переодеться, последовал за двумя слугами, уже поджидавшими в коридоре.

В карете Талейран, хмурясь, докладывал:

— Ваше Высочество, по сведениям, которые мне удалось собрать в Вене, Карл Второй, весьма вероятно, в ближайшее же время уведёт свои войска в Ганновер, а пруссаки объявят, что более не вмешиваются в южнонидерландские дела.

Жозеф изумлённо переспросил:

— Да разве это возможно?

— Говорят, всё это — дело рук графа Френца. Он якобы склонил и Карла Второго, и Виллема Второго к соглашению ценой самой ничтожной уступки, — отвечал Талейран. — И недавно граф даже удостоился высочайшей похвалы от Его Величества Иосифа Второго.

Жозеф холодно усмехнулся. Допустим, Карла Второго ещё можно было склонить к миру дипломатическими путями, но Пруссия-то вела с Австрией самую настоящую государственную войну! Как можно было так легко и внезапно поладить именно в южнонидерландском вопросе?

— А что думаете вы? — он перевёл взгляд на Талейрана.

— Граф Френц, без сомнения, здесь ни при чём. За ним непременно стоит кто-то ещё. Однако, если слухи подтвердятся, наше военное присутствие в Южных Нидерландах окажется в высшей степени уязвимым.

(Конец главы)