Если бы Франция обладала столь же крепким фиском, как Британия, можно было бы попросту выпустить особый государственный заём и на эти средства перекрыть финансовую пустоту в полгода.

Однако французское правительство ради прежних двадцати с лишним миллиардов долга давно исчерпало всех охотников до государственных бумаг, и теперь, даже подними проценты по займу до десяти, продать его сколько-нибудь в значительном объёме едва ли удалось бы.

Жозеф с мрачной серьёзностью кивнул. Если исходить из того, что французская казна получает пятьсот миллионов франков годового дохода, для начала реформы, упраздняющей откуп, требовалось единовременно собрать по меньшей мере двести пятьдесят миллионов, — чтобы в первом полугодии жить на эти деньги, а во втором — уже на налоги, собранные за первое.

А для верности требовалось бы, пожалуй, и триста миллионов.

Жозеф быстро перебрал в памяти примеры добывания капиталов из грядущих эпох. Кое-какие карты ещё оставались неразыгранными в банковском, страховом и фондовом деле.

Выбрав несколько из них про запас, он обернулся к Мирабо:

— О финансовой стороне я позабочусь сам. Податную же реформу надобно двинуть как можно скорее.

— Вы можете уже теперь начать сплачивать силы, сочувствующие преобразованиям, и исподволь пускать в общество надлежащие толки. Я же на ближайшем заседании кабинета внесу предложение об учреждении Податного ведомства — это станет первым шагом к тому, чтобы правительство взяло сбор налогов в свои руки.

— Дальнейшие действия последуют, когда разрешится денежный вопрос.

— Слушаю, Ваше Высочество.

Едва прозвучало «Податное ведомство», Байи немедля подхватил:

— Ваше Высочество, но до сих пор вся работа по взиманию налогов исполнялась откупщиками, и у правительства решительно нет навыка в этом деле. Я опасаюсь, что поначалу воцарится изрядный беспорядок.

В своё время Луи XIV именно оттого и передал сбор податей откупщикам, что казённые чиновники действовали из рук вон дурно, и повсюду царило уклонение от налогов. Случалось даже, что сборщики входили в сговор с плательщиками и за мзду в собственный карман вовсе освобождали их от уплаты.

А откупщики, взяв дело в свои руки, авансом вносили в казну уговорённую сумму и потом уж сами и убытки несли, и прибыль извлекали, — так что уж ни единого су из положенного они не упускали.

Жозеф с улыбкой ответил:

— На сей счёт у меня есть свои способы, прошу вас не тревожиться.

Для правительства XVIII века борьба с уклонением от налогов и впрямь представляла собой тяжелейшую загадку, но Жозеф успел проштудировать готовый «учебник»: достаточно было переписать под копирку приёмы будущей американской IRS.

IRS — это Налоговое управление Соединённых Штатов. В грядущие времена американцы могли не бояться ни полиции, ни чиновников, но перед IRS трепетали все. Был случай: заправский мафиози, убийца, виновный во множестве злодеяний, оставался неуязвим даже для ФБР. Но за дело взялась IRS — и очень скоро упрятала его за решётку, а затем и вконец извела всю преступную сеть.

Кроме методов IRS, в рукаве у Жозефа было ещё множество податных «орудий»: система счёт-фактур, личный подоходный налог, декларационная система и прочее.

Налоговые ведомства грядущего придумали неисчерпаемый арсенал «фокусов» и брали за горло даже хитроумных бухгалтеров XXI века, специализировавшихся на легальном уклонении, — что уж тут говорить о налогоплательщиках столетия XVIII-го.

Конечно, покуда всё это оставалось лишь в теории, и Жозеф предвидел, что податная реформа неизбежно вызовет известные потрясения. Однако ради оздоровления деловой среды Франции пойти на них было необходимо.

К тому же, упраздни откуп, и те несколько десятков миллионов франков, что ежегодно оседали в карманах откупщиков, потекли бы прямиком в казну, — поистине, одним ударом двух зайцев. Рискнуть стоило.

Вслед за тем Байи подал отчёт о развитии торговли за минувший год. Два министра ещё долго, до глубокой ночи, докладывали Жозефу о положении французской промышленности и коммерции, и лишь выразительный взгляд Эмана заставил их с явным сожалением откланяться.

Часы показывали уже половину двенадцатого, а Жозеф всё ещё сидел в кабинете, перебирая бумаги и время от времени отхлёбывая из чашки.

В истекшем году общий торговый оборот Франции достиг ошеломляющей суммы в миллиард франков и уже почти вплотную приблизился к британским сорока девяти миллионам фунтов, то есть к миллиарду двумстам двадцати миллионам франков.

Однако прибыль, извлекаемая Францией из внешней торговли, была куда скуднее британской. Подавляющая часть французского оборота приходилась на соседние европейские державы, а значит, приходилось сбивать цены, чтобы тягаться с их собственными товарами.

Британия же беззастенчиво грабила колонии: задёшево скупала сырьё и втридорога сбывала свои изделия, не ведая ни конкуренции, ни почти никаких пошлин.

Даже номинальный союзник Франции — Соединённые Штаты Америки — в силу того, что прежде были британской колонией, выстроил всё своё хозяйство как довесок к английскому и зависел от метрополии чрезвычайно. Нынче они, правда, обрели независимость, но их вклад в британскую торговлю был лишь немногим меньше, чем в колониальные времена.

Выходило, что ежегодная прибыль Франции от внешней торговли составляла едва ли половину британской, тогда как кормить ей приходилось население, троекратно превышавшее английское. В Британии проживало менее десяти миллионов душ, во Франции же — тридцать.

И это ещё было достигнуто ценою неустанных усилий Жозефа. В известной ему истории французская промышленность к 1790 году уже рушилась, и держалось на плаву лишь виноделие, пока Наполеон не пробил пушками европейские рынки и не вышвырнул с них британский товар.

Жозеф ясно сознавал: Франция, как самая мощная держава европейского континента, в любой час может оказаться под ударом Англии, исповедующей политику «континентального равновесия».

Суть этой политики заключалась в том, что Британия ни под каким видом не допускала возникновения на континенте единоличного гегемона, способного подавить всех прочих, — ибо лишь так она сохраняла решающее влияние в европейских делах.

Применялась же она с убийственной простотой: кто в Европе сильнее всех, против того Британия и натравливала остальных.

Появление антифранцузских коалиций, на первый взгляд, объяснялось тем, что Франция совершила революцию и отрубила голову королю, отчего прочие венценосцы исполнились общего негодования.

Однако подлинный корень был в том, что Пруссия и Австрия оставались хронически слабы, отчего Франция на континенте торчала одинокой вершиной, и это-то и возбудило в Лондоне острую тревогу.

Иначе как объяснить, что сама Англия, первая обезглавившая своего короля и жившая под властью парламента, вдруг прониклась трогательным сочувствием к прочим монархам и ополчилась на Францию? На деле ей требовалось лишь ослабить французов войной.

Итак, отведя от страны угрозу внутреннего взрыва, Жозеф теперь должен был готовиться к тому, что Британия неминуемо обрушит на Францию свою дубину «континентального равновесия».

А в эпоху промышленной революции тягаться с Британией означало прежде всего обогнать её в индустрии и торговле.

Он перевёл взор на карту мира, висевшую на стене, и бессчётные британские владения — от Индии до Северной Америки, от Тихого океана до Атлантического — давили на него незримой тяжестью.

Но почти тотчас же в глазах его зажглись упрямая твёрдость и уверенность. Он сумеет привести Францию к победе в промышленной и торговой гонке! А тогда — построить могучий флот, сломить хвалёную британскую морскую мощь, навсегда сбросить чары, сковывавшие рост и величие Франции, и завершить то, чего не дано было свершить императору Наполеону.

Хочешь победить — бей прямо в Британию!

Впрочем, ужин съедают по кусочку.

Покамест следовало сперва завершить все внутренние преобразования, заложить прочный фундамент, затем закрепить рынки, отвоёванные в Германии, и по мере сил расширять североафриканские владения — прокладывая тем самым дорогу для промышленной революции.

(Конец главы)