Под отчаянные окрики высших офицеров обеих сторон солдаты так и не посмели взяться за оружие, однако рукопашная вышла поистине чудовищной.

Лишь когда на место прибыл Гвардейский корпус, тысячу шестьсот человек, уже почти превративших друг друга в кровавое месиво, наконец-то удалось растащить силой.

В полдень того же дня Перна, глядя на сотню с лишним новых раненых, заполнивших палатки перед лазаретом, едва не разрыдалась от бессилия.

Ни за что ни про что избили её саму, а в итоге ещё и работы прибавилось втрое.

Воздев очи к небу, она осенила себя крёстным знамением и с подбитым глазом прошептала:

— Господи, да за что же мне всё это?

.....

Париж.

Второй этаж дворца Тюильри.

Жозеф как раз обсуждал с Бриенном, Байи и прочими тонкости податной реформы, когда за дверью послышался стук Эмана:

— Ваше Высочество, срочное донесение из Вены.

Жозеф велел впустить гонца, быстро пробежал поданный рапорт и нахмурился.

Дисциплина в корпусе Келлермана и впрямь оказалась из рук вон дурна: из-за ревности учинили побоище на тысячу с лишним человек, да ещё и Перна пострадала.

Будь армия такова — откуда же взяться боевой мощи?

Он уже взял перо, чтобы подписать приложенный список взысканий — в нём значилось до шестисот человек, в том числе двадцать семь офицеров, — как вдруг что-то остановило его. Рука замерла, и он прищурился.

В Силезии нынче наступило затишье: Леопольд II был занят коронацией, а потрёпанные пруссаки отнюдь не рвались в атаку.

Это давало ему повод исподволь выводить французские войска домой.

Но в Силезии всё ещё находилось более сорока тысяч французских солдат. Одно неловкое движение при отводе такой громады — и австрийцы могли оскорбиться насмерть.

А драка, пожалуй, была даже и на руку. Стоило ею воспользоваться.

Коротко поразмыслив, Жозеф перечеркнул список взысканий жирными крестами, а на оставленном для подписи месте начертал:

«За обиду, нанесённую врачихе нашего полевого лазарета, суровое воздаяние зачинщикам было справедливо и закономерно. Сей случай явил пример доблестной горячности и отстоял честь Франции. Предлагаю все взыскания отменить. Жозеф. 22 марта 1790 года».

Затем он взял перо и набросал письма начальнику Генерального штаба Бертье и французскому послу в Австрии барону Альфонсу. Скрепив бумаги, он вручил их гонцу вместе с короткими устными наставлениями.

.....

Силезия.

Лагерь французского корпуса Келлермана под Лигницем.

В присутствии приглашённых австрийских офицеров во главе с генералом Вурмзером Бертье учинил жесточайший разнос трём полкам и двум батальонам, замешанным в драке. Неважно, сколько именно человек участвовало в потасовке из каждой части, — коли хоть один был, отвечал весь полк.

Затем он во всеуслышание огласил наказания: офицеров понижали в чине, солдат лишали жалованья и сажали под арест, а все провинившиеся части немедля отсылались во Францию для строжайшего перевоспитания.

Генерал Вурмзер, видя столь беспощадные меры, одобрил действия Бертье и заверил, что доложит Его Императорскому Величеству о непоколебимости франко-австрийской дружбы.

Несколько дней спустя без малого четыре тысячи наказанных французов двинулись на родину.

Когда же унылая колонна достигла границы у Страсбурга, командовавший ею офицер немедля извлёк приказ Его Высочества наследного принца и зачитал его перед строем.

Услышав, что наследный принц называет их «доблестными», «отстоявшими честь Франции», тысячи солдат пришли в неистовое возбуждение:

— Да здравствует Его Высочество наследный принц!

— До гроба верны Его Высочеству!

— Его Высочество не побоялся прогневить проклятых австрийцев, вот кто подлинный герой Франции!

Затем офицер объявил, что Его Высочество отменил все взыскания, а удержанное жалованье будет выплачено сполна.

Тут уж ликование взметнулось до небес; многие, не в силах сдержать слёз, громогласно молились о здравии наследного принца.

.....

В то самое время, когда первые французские части уходили из Силезии, французский посол барон Альфонс имел сердечную беседу с австрийским министром иностранных дел бароном Тугутом.

— Эти негодяи посмели учинить безобразный дебош в лагере союзников! — с негодующим жестом воскликнул барон Альфонс. — Самого строгого наказания мало!

— Я слыхал, замешанные в драке части по возвращении в Париж подвергнут поименной проверке военной полиции. Ох, и намылят же им шею.

Он чрезвычайно искренне взглянул на барона Тугута:

— Его Высочество уповает, что вы доведёте до сведения Его Императорского Величества: франко-австрийский союз несокрушим вовеки.

Барон Тугут горячо закивал:

— Да здравствует наш союз! Я убеждён, Его Императорское Величество с пониманием отнесётся к происшедшему.

— Кстати, уж не слишком ли сурово наказание? Особливо для тех, кто даже не дрался, а страдает заодно...

— Нет! Дисциплина должна быть железной! — с неколебимой твёрдостью отрезал Альфонс. — Это решение Генерального штаба, и вам незачем за них просить.

Затем он чуть понизил голос:

— Впрочем, на сей раз наш наследный принц пребывает в крайнем гневе. Вы, разумеется, знаете, что пострадавшая мадемуазель Перна с ним... гм, в весьма близких отношениях.

— Посему Его Высочество весьма желал бы, чтобы и ваша сторона сурово покарала своих зачинщиков.

Лицо барона Тугута приняло крайне озабоченное выражение.

Он уже слышал краем уха, что избитая врачиха — особа непростая, а нынче получил тому прямое подтверждение из уст самого посла.

Он торопливо поклонился:

— Передайте Его Высочеству, что мадемуазель Перна непременно получит полное удовлетворение!

.....

В то же самое время венские франкофилы во главе с графом Кауницем пребывали в смятении.

После драки в лагере антифранцузская партия подняла голову и принялась мутить воду, а особенно неистовствовал всё тот же барон Вальтер.

А тут ещё первая колонна венгерских полков на прошлой неделе прибыла в Силезию. Вальтер и его присные уже внушали Его Императорскому Величеству, что «надобно уменьшить французское влияние на австрийские дела», а на деле — намекали на вывод французских сил из Силезии.

К счастью, французы примерно наказали зачинщиков, и Кауниц перевёл дух, поспешив на аудиенцию к Леопольду II, чтобы замолвить за французов доброе слово.

Не ведал он, однако, что в союзном лагере в Силезии тем временем назревает новая беда.

Из Вены пришёл суровый приказ примерно покарать замешанных в драке австрийцев, и вся австрийская армия глухо роптала от обиды.

А тут ещё некий французский артиллерийский капитан повадился со своими людьми заявляться в австрийский лагерь и с ехидной усмешкой прохаживаться насчёт того, что австрийцы только и умеют, что бить женщин; что в прошлый раз, когда французы явились к ним требовать ответа, они струсили и не посмели пальцем шевельнуть, а потом ещё и нажаловались во французский Генеральный штаб, — да его собственный пятилетний сын не опустился бы до такого.

Понеже говорилось всё без единого бранного слова, австрийцы ничего не могли поделать с обидчиками.

Но солдаты больше терпеть не могли.

Наконец несколько австрийских офицеров от имени всего лагеря бросили французскому капитану вызов, и стороны уговорились через три дня сойтись у французского лагеря и выяснить отношения раз и навсегда.

(Конец главы)