По возвращении из Силезии Камелия осталась при наследном принце.

Королева, желая, чтобы эта заботливая девушка и впредь обихаживала её сына, определила её временной камеристкой Его Высочества, что стало поистине головокружительным взлётом её положения и вызвало реки зависти у родовитых дворянских девиц.

Нынче же новоиспечённая камеристка приводила в исполнение давно задуманный план.

Она свято памятовала наказ своего наставника: во что бы то ни стало заставить наследного принца полюбить себя, — и усердно пыталась претворить его в жизнь.

Однако прежде доктор Перна неотлучной тенью пребывала при Его Высочестве, и юная девица, и без того неопытная в подобных делах, решительно не находила случая.

Теперь же, когда мадемуазель Перна осталась в Силезии, надобно было ловить столь редкую удачу!

Камелия украдкой зыркнула на сидевшего с краю Эмана. Тот задумчиво глядел в окно, и это придало ей храбрости.

Она бесшумно выпростала из туфельки обутую в шёлковый чулок ножку и, под прикрытием свисавшей скатерти, медленно потянулась ею к сидевшему напротив наследному принцу.

Впервые в жизни она проделывала подобное, и лицо её пылало так, что, казалось, можно было зажечь свечу; однако она изо всех сил перебирала в уме «смертельный приём», которому обучила её госпожа Селестен. Об этой даме она вызнала, что та — самая обожаемая мужчинами особа во всём Версале. Выложив изрядную мзду, Камелия удостоилась её «подлинного искусства». Камеристка госпожи Селестен проболталась, что та сим приёмом покорила никак не менее дюжины кавалеров.

«Провести ступнями по его коленям, коснуться внутренней стороны бедра, затем, сдвинув их вместе, тихонько потереть, а после...»

Твердя про себя эти до дрожи стыдные наставления, Камелия ощутила, что носок её ноги уже коснулся кружев на панталонах наследного принца.

Она вздрогнула всем телом и, закусив губу, стала поднимать ногу выше. Сердце колотилось с бешеной силой, и она лишь молилась, чтобы Его Высочеству это понравилось.

Жозеф наконец принял решение: наградить Перну Серебряной Ирисовой звездой — за заслуги в устроении полевого лазарета.

Он потянулся за пером, чтобы написать представление в Генеральный штаб, и неловко опрокинул чайную чашку.

Горячий чай выплеснулся из тончайшего восточного фарфора, мгновенно растёкся по столу и потёк через край.

В тот самый миг, когда прелестная ножка Камелии зависла менее чем в двух миллиметрах от панталон Его Высочества, она вдруг ощутила, как её шёлковый чулок обдало обжигающим потоком, и подъём стопы пронзила острая боль.

Слёзы едва не брызнули из её глаз, но она лишь до крови закусила губу, не смея выдать себя ни единым звуком. Она уже хотела отдёрнуть ноги, но увидела, что наследный принц наклоняется, чтобы подтереть растёкшуюся по полу воду, и её охватила паника: её нога всё ещё висела в воздухе!

— Ваше Высочество, дозвольте мне.

Голос Эмана прозвучал для неё небесной музыкой, спасшей ей жизнь.

Жозеф выпрямился и, отодвинувшись в сторону, кивнул:

— Прошу вас, будьте так добры. Весьма признателен.

Пользуясь тем, что Эман поднялся, Камелия молниеносно отдёрнула ногу и, превозмогая боль, втиснула её в туфельку.

Жозеф поднял взгляд и увидел, что лицо Камелии пылает жаром, а в уголках глаз блестят слёзы. Он встревоженно спросил:

— Вам нездоровится?

— Нет-нет... — девица изо всех сил выдавила улыбку. — Я... я в полном порядке, право же...

Когда возвратились во дворец Тюильри, потерпевшая сокрушительное поражение Камелия, улучив минуту, пока наследный принц совещался с архиепископом Бриенном, поспешно скрылась в своей комнатке и сбросила туфли и чулки. Её нежные ножки пылали багровым цветом варёных раков. Хорошо ещё, что чай успел поостыть и не оставил настоящих ожогов.

Обида, стыд и боль разом нахлынули на неё, и девушка, не в силах более сдерживаться, разрыдалась...

.....

Лондон.

Вилла в юго-западном предместье.

Паскаль Паоли, облачённый в новёхонький серо-голубой сюртук, с улыбкой поцеловал на прощанье супругу и, взяв трость, сел в поданную карету.

Весенний ветерок приятно ласкал лицо, и он невольно принялся мурлыкать песенку.

Настроение у Паоли было превосходным, ибо в последнее время ему сопутствовала редкостная удача — как в делах, так и в любви.

Сперва, месяц назад, на одном приёме он свёл знакомство с Изабеллой — кроткой и прелестной английской аристократкой. Её отец носил титул баронета и владел весьма изрядным состоянием, а искатели её руки выстраивались длинной вереницей от Сент-Джеймсского дворца до самого Букингемского.

Мог ли кто вообразить, что эта ангельская красавица, со всеми холодная и неприступная, пленится его обходительностью и красноречием и вскоре они оба очертя голову упадут в пучину страсти?

Пусть он уже много лет как был женат, но для политического деятеля с его именем обзавестись возлюбленной было делом самым обыденным.

А затем, когда он ещё утопал в любовном чаду, на прошлой неделе некий шотландский богач, пламенный поклонник свободы, прослышал о его подвигах и был растроган до глубины души. Он изъявил готовность оказать делу независимости корсиканского народа известную поддержку.

Из расспросов у людей, знавших того господина Чалмерса, выходило, что Чалмерс владеет двумя угольными копями и суконной фабрикой, имеет пай в Ост-Индской компании, а состояние его — никак не менее двухсот тысяч фунтов.

Можно было не сомневаться, что такой денежный туз отвалит ему по крайней мере десять тысяч фунтов, а то и больше.

Карета Паоли остановилась перед пышной виллой неподалёку от Темзы. Невзрачный господин средних лет тотчас поспешил ему навстречу, отворил дверцу и с улыбкой произнёс:

— Наконец-то! Господин Чалмерс прибыл уже полчаса назад.

Паоли торопливо зашагал с ним к дому. Нынешний приём мог стать решающим: по всем признакам, Чалмерс намеревался именно сегодня объявить о вкладе.

— А Бальстер и Эллиок уже здесь?

— Только что подъехали, — кивнул господин.

— Вот и славно, — Паоли перевёл дух и невольно усмехнулся. — Что ж, господина Чалмерса можно понять: прежде мы ни разу не встречались.

Однако про себя он не мог не почувствовать лёгкого укола.

Подумать только: этот Чалмерс, оказывается, побаивался, что лидер Корсики — самозванец, и пожелал, чтобы при обсуждении вспомоществования присутствовали сразу трое высших чинов освободительного движения!

Скрепя сердце он велел трём своим верным соратникам срочно прибыть в Англию. Хотя из-за этого они едва ли успевали теперь провалить в корсиканском парламенте налоговый билль, предложенный профранцузской партией, — но если удастся раздобыть солидный денежный мешок, на него впоследствии можно будет купить голоса множества депутатов.

Приём ещё не начался, и хозяйка, госпожа Генри, радушно хлопотала, рассаживая гостей.

Вскоре Паоли воочию узрел и самого шотландского богача в золотых очках: тот имел вид чрезвычайно сметливого и цепкого дельца.

— Ах, безмерно рад нашей встрече! — Чалмерс обменялся с ним поклонами и, подняв бокал, произнёс: — За эти дни я слышал великое множество рассказов о вас. Почтенный господин Паоли, должен признаться, я в совершеннейшем восхищении от ваших и вашего батюшки подвигов.

— А посему я постановил выделить двадцать тысяч фунтов на поддержку вашего благородного дела.

Паоли не ожидал, что тот с места в карьер заговорит о деньгах, да ещё и назовёт сумму, далеко превосходящую все его ожидания.

— Это поистине замечательно! — он поспешно вскинул бокал. — Я от лица всего корсиканского народа приношу вам глубочайшую благодарность!

Хрусталь мелодично звякнул, но Чалмерс с несколько смущённым видом прибавил:

— Однако, господин Паоли, у меня есть к вам одна покорнейшая просьба.

(Конец главы)