Наутро Марат, оправив платье, по знаку Эмана вошёл в кабинет и, прижав руку к сердцу, отвесил сидевшему за столом наследному принцу скупой поклон:

— Ваше Высочество, я прибыл.

Жозеф с улыбкой поднялся:

— Рад вас видеть, господин Марат.

— Вы звали меня — вам что-то угодно?

Жозеф уже привык к этой его манере держаться с короной, а посему лишь пригласил его сесть на канапе и кивнул:

— Да, есть некое дело, требующее ваших рук.

Опустившись напротив, он протянул Марату список имён:

— Эти чиновники подозреваются в мздоимстве. Прошу вас произвести о них дознание.

В списке значились как раз те сорок с лишним должностных лиц, что прежде выказали себя противниками упразднения откупа.

Чиновничество по самой своей сути должно было служить трону орудием управления державой, а тут нашлись люди, посмевшие открыто перечить королевской воле. Жозеф решил ударить крепко и сразу, чтобы раз и навсегда расставить всех по своим местам.

А для усмирения бюрократов лучшего ножа, чем Бюро честных расследований, было не сыскать.

Марат пробежал глазами список и вновь воззрился на Жозефа:

— Ваше Высочество, имеются ли доказательства их мздоимства?

— Покуда нет.

— В таком случае, поступали ли на них доносы?

— Тоже нет.

Марат опустил список и, нахмурившись, с суровой прямотой произнёс:

— Ваше Высочество, тогда, простите, я принуждён отклонить ваше требование. Бюро честных расследований учреждено для надзора за добросовестностью чиновников и для ограждения народных прав, а вовсе не затем, чтобы служить орудием ваших политических замыслов!

У Жозефа аж в глазах потемнело. Марат и ему подобные были, бесспорно, честны до щепетильности, не боялись сильных мира и дело своё знали превосходно, но отличались притом какой-то несносной «дубоватостью» и не желали поступиться ни на волос даже ради него самого. Впрочем, для противокоррупционного ведомства такое качество было, пожалуй, как раз необходимо.

Жозеф нимало не сомневался, что все эти люди, одновременно выступившие против податной реформы, не могли не получить за это мзды. Однако ему оставалось лишь подавить вздох:

— Господин Маратт, я прошу вас лишь приступить к дознанию. Если они окажутся чисты, никто их и пальцем не тронет.

«При нынешнем-то французском чиновничестве, — мелькнуло у него в голове, — посади всех скопом за казнокрадство, без суда и следствия, — едва ли выйдет хоть одна судебная ошибка».

Марат опять нахмурился, всем своим видом показывая, что действует против совести, и, понурив голову, пробормотал:

— Хорошо, Ваше Высочество, я пошлю людей для проверки. Вам угодно что-либо ещё?

— Более ничего.

Марат взял список, снова прижал руку к сердцу, пятясь отступил на несколько шагов, повернулся и вышел, едва слышно ворча себе под нос:

— Только попусту тратим силы Управления...

Не успел Марат скрыться, как в кабинет поспешно вошёл Бриенн. Он протянул Жозефу целую пачку писем и с тревогой проговорил:

— Ваше Высочество, вот новые прошения, доставленные лишь вчера. И всё от местных властей — против податной реформы.

Жозеф глянул на письма: ещё не менее двух десятков, — и нахмурился пуще прежнего.

Бриенн отлично знал, сколь неколебимо наследный принц намерен покончить с откупом, а потому с очень серьёзным лицом прибавил:

— Ваше Высочество, боюсь, новые прошения ещё только едут в Версаль.

— При столь оглушительном недовольстве торопиться с податной реформой, пожалуй, и впрямь опасно...

Жозеф сознавал, что министр прав: протесты шли почти со всех концов королевства, и, продвигай он реформу наперекор такому хору, это неминуемо вызвало бы отпор всего чиновного сословия.

Он глубоко перевёл дух. Никак не ожидал он, что откупной спрут окажется столь могуч и способен двинуть на защиту своих интересов такую прорву должностных лиц.

Но именно поэтому следовало рубить эту гидру до конца и без остатка!

Сейчас же наипервейшей задачей было сбить волну чиновного противодействия. Влезь в ряды недовольных ещё больше народу — и дело станет и вовсе неподъёмным.

По первоначальному плану, когда Марат разделается с первой партией выскочивших протестантов, остальные, смекнув, что ветер переменился, уже не посмеют брать откупные деньги и впредь помалкивали бы.

Однако тут неизбежен был временной зазор. А стоило чиновному прошению дойти до Версаля — и автору его уже не оставалось пути назад, он принуждён был, стиснув зубы, гнуть свою линию.

Конечно, в самом крайнем случае можно было бы попросту сместить целую толпу бюрократов и явочным порядком отменить откуп, но это повлекло бы колоссальную политическую бурю и поставило бы трон лицом к лицу со всем чиновным станом, — а этого Жозеф никоим образом не желал.

Он скользнул взором по пачке петиций, и вдруг его осенило.

Ведь знаком того, что чиновник примкнул к противникам реформы, служили именно эти самые бумаги.

Не будь этих прошений, они оставались бы всего лишь безгласными наблюдателями и, едва заметив, что маятник качнулся не в ту сторону, мигом перекинулись бы обратно к трону.

Он немедля бросил Эману:

— Прошу вас пригласить ко мне директора почт виконта Аруэ, господина Фуше, а также... начальника «Чёрного кабинета» Разведывательного управления.

«Чёрным кабинетом» назывался отдел разведки, перлюстрировавший частную и казённую корреспонденцию.

Эман склонился:

— Это господин Жан Ландале, Ваше Высочество.

— Да-да, просите и его.

— Слушаю, Ваше Высочество.

Два часа спустя почт-директор и двое высших чинов разведки спешно прибыли в Версаль.

Когда трое отвесили поклоны, Жозеф тотчас обратился к виконту Аруэ:

— Мне надобно, чтобы вы незамедлительно устроили в почтовом ведомстве некий «несчастный случай», способный привести его работу в частичное расстройство.

— Не опасайтесь взыскания. По окончании дела я переведу вас на другую должность, и притом более высокую, нежели нынешняя.

Аруэ был из тех, кого Жозеф самолично поднял с низов, и в его преданности сомневаться не приходилось.

Виконт изумлённо расширил глаза, но, помедлив, отвечал:

— Слушаю, Ваше Высочество. Однако...

Не дав ему договорить, Жозеф повернулся к Фуше:

— Пусть «Чёрный кабинет» произведёт тайный досмотр всех казённых писем, направляемых в Версаль из провинций. Всё, что касается податной реформы, почтовое ведомство должно будет... «задержать» либо отослать обратно отправителям.

Фуше и Жан Ландале переглянулись и поспешно склонились:

— Слушаем, Ваше Высочество.

В тот же вечер в здании Парижского почтового управления занялся пожар — не слишком великий и не слишком малый.

Огонь быстро сбили; выгорели лишь две комнаты да пакгауз на третьем этаже, обошлось без жертв, — однако часть корреспонденции обратилась в пепел.

Когда весть попала в газеты, двое главных распорядителей почт принялись яростно обвинять друг друга, всячески упирая на то, что отвечать должен противник, и в конце концов дотягались до самого первого министра Бриенна.

Вскоре почт-директор Аруэ, сославшись на тяжёлую хворь, удалился от дел, а всё почтовое ведомство раскололось надвое, встав горой за одного из двух соперничавших начальников.

В мгновение ока почтовая служба погрязла в такой грызне, что никому уже не было дела до будничной пересылки. Горы писем лежали без движения либо возвращались отправителям.

Впрочем, приглядись кто из своих повнимательнее, он заметил бы странность: частные письма по большей части ещё доходили до места, зато казённая корреспонденция пострадала сильнее всего.

(Конец главы)