Помощник члена городской управы Кана барон Гесан, судорожно сжимая газету, ощущал, как по лбу его, несмотря на ещё довольно студёную середину апреля, катятся капли пота.

На первой полосе чернел заголовок: «Бюро честных расследований перешло к действиям: уличены в хищениях свыше сорока высших чиновников».

В заметке перечислялись имена уже арестованных, и среди них значились сам губернатор Пуату и член городской управы Пуатье. Вторую и третью полосы сплошь занимали описания их злоупотреблений.

Поскольку все сорок с лишним фигурантов были высокопоставленными лицами, и наименьший из них состоял в должности судебного помощника при ратуше — что примерно равнялось вице-мэру, а более низкие чины и права посылать прошения в Версаль не имели, — происшедшее вызвало во всей стране сильнейший резонанс.

Но барона Гесана страшило вовсе не их положение, а то, что́ их всех роднило.

По своим чиновным каналам он уже дознался: все эти сорок с лишним человек ранее направляли в Версаль протесты против упразднения откупной системы.

Случайным такое совпадение быть не могло!

Стало быть, обнародование их грязных делишек — не что иное, как королевская кара! Выходит, трон намерен провести податную реформу с неколебимой решимостью и не остановился даже перед тем, чтобы «убрать» губернатора!

Барон Гесан вспомнил о собственном прошении, отосланном в Версаль полмесяца назад, и его обдало ледяным холодом.

Он принял от откупщика Оридиса восемь тысяч франков мзды, обещая «подать правительству совет» — не отменять откуп.

Ему-то казалось, что речь идёт о самом заурядном прошении, каких он писывал десятками. В своё время, ещё при герцоге Орлеанском, он и против налоговых переделов, и против ареста Неккера выступал — и ни разу ничего дурного не случалось.

Кто же знал, что на сей раз всё обернётся так...

Сорок с лишним чиновников взяты под стражу... Гесан в бешенстве швырнул газету на пол, вскочил и крикнул лакея.

У него у самого рыльце было в пуху, — да и у кого из чиновников оно было чисто? Явись к нему Бюро честных расследований, он, того и гляди, не просто лишится места, а угодит прямиком в тюрьму!

Стало быть, надобно было немедля искать выход. Единственный, какой приходил ему в голову, — сплотиться с другими противниками податной реформы и поднять ещё больший шум. Если недовольных окажется довольно и голос их будет достаточно громок, корона, сколь бы ни гневалась, не посмеет разом покарать столько должностных лиц.

— Будь ты проклят, Оридис! — выругался он и уже взялся за шляпу, когда в комнату поспешно вошёл дворецкий и протянул ему письмо.

— Господин, это только что возвратили из Парижа. Кажется, в тамошней почте случился какой-то разлад.

Гесан обмер: да ведь это же то самое его прошение против податной реформы!

Лихорадочно разорвав конверт и увидев внутри своё послание в целости, он ощутил дикий прилив радости.

Благодарение Господу! Выходит, он теперь не из числа противников реформы, и Бюро честных расследований к нему не явится!

Он мигом подскочил к камину и швырнул письмо в огонь.

Затем, поразмыслив, кинулся в кабинет, схватил перо и настрочил новое послание — о безоговорочной поддержке упразднения откупной системы, — и велел дворецкому немедля отослать его в Версаль.

Позиция королевской семьи выказалась с полной ясностью, и не примкнуть к ней теперь мог только круглый глупец. Какая-то там откупная мзда не стоила и выеденного яйца в сравнении с сохранением должности.

.....

В роскошной вилле к югу от Парижа Фульд с беззаботным видом обсуждал с несколькими воротилами Генерального откупа размеры откупной суммы на будущий год.

— С прошлого года резко возрос вывоз товаров в германские земли и на Средиземноморье, — поглаживая бокал, произнёс Жак Альбер де Боролэ. — Я полагаю, общая сумма налоговых сборов в нынешнем году увеличится примерно на семьдесят миллионов франков. Правительство, разумеется, потребует от нас поднять откупную сумму. Я предлагаю накинуть тридцать миллионов.

Хоуп немедленно покачал головой:

— Вы чересчур щедры. Нам ведь приходится добираться со сборами до самого Люксембурга и Южных Нидерландов, расходы резко возросли. Откупную сумму можно повысить от силы на десять миллионов.

Фульд с улыбкой заметил:

— Достаточно слегка приуменьшить податную отчётность за этот год, и министр финансов вовсе не узнает, сколь велик был действительный рост. А потому, я думаю, на переговорах мы должны настаивать на прежней сумме, ну, самое большее...

Он осёкся, заметив, что в дверь, постучавшись, вошёл его доверенный управляющий.

— Господин Жоффруа, что за спешка?

— Да, сударь, прошу взглянуть, — управляющий протянул ему свежий номер «Парижской деловой газеты».

Фульд едва скользнул глазами по заголовку, как лицо его перекосилось. Он выхватил газету и впился в строки:

— Австрийская шлюха и впрямь осмелела! Взяли под стражу больше сорока чиновников — всех, кто выступал против податной реформы!

Он передал газету Хоупу:

— Надобно немедля что-то предпринять.

Все арестованные ведь получали от них деньги; правда, платили им всего лишь подставные лица, однако обезопасить себя заранее всё же не мешало.

Хоуп тоже был поражён, как быстро Бюро честных расследований нарыло улики на такое множество людей, но вскоре на его лице появилась усмешка:

— Не стоит тревожиться: всего-то сорок с небольшим человек. Мы вбухали в это дело свыше миллиона франков, и скоро новые прошения лягут на стол Её Величества королевы. Неужели она сможет упрятать в тюрьму целую сотню чиновников?

— Было бы и впрямь славно, если бы она так поступила, — подхватил Боролэ. — Это разом привело бы всю французскую бюрократию в наш лагерь.

Фульд всё ещё не мог успокоиться:

— Быть может, стоит добавить средств, чтобы вовлечь ещё больше должностных лиц?

— Это было бы не лишним.

Коротко посовещавшись, они постановили выделить ещё двести тысяч франков на подкуп чиновников и раздуть скандал пуще прежнего.

Однако в тот же день после полудня их осведомители в Версале донесли, что прошений на имя королевы поступило всего сорок с небольшим, а затем из-за расстройства почтового ведомства часть писем сгорела в пакгаузе, ещё бо́льшая же была возвращена отправителям.

Хоуп и прочие ошеломлённо переглянулись: надо же, какое поразительное совпадение! Выходило, что противники податной реформы ограничились лишь теми самыми сорока с лишним человеками, а все прочие чиновники, конечно, немедля постараются отмежеваться от них!

Так и вышло: вскоре кое-кто из тех, кто прежде взял деньги, тайком возвратил их назад, а посланцы, отправленные вербовать новых сторонников, без малейшего исключения натыкались на запертые двери, а кое-кого из них чиновники, изображая неподкупное рвение, даже поколачивали.

Несколько дней спустя версальские соглядатаи сообщили, что провинциальные власти наперебой начали изъявлять поддержку податной реформе, причём с особым пылом это делали именно те, кто раньше получил от них мзду.

А вслед за тем парижские газеты запестрили заголовками: «Податная реформа пользуется широкой опорой, застарелое зло налогообложения будет исправлено». В заметках поименно перечислялись чиновники, выказавшие себя сторонниками преобразований, и приводились их хвалебные отзывы.

Тут уж и прочие бросились вдогонку, и в одночасье поддержка реформы сделалась едва ли не единственным политически допустимым поведением для французского чиновника.

А тем временем закулисные хозяева Генерального откупа в панике заседали на чрезвычайном совете.

(Конец главы)