Клермон поспешно указал на невысокое двухэтажное строение поодаль:

— Ваше Высочество, барон Фриан приспособил бывший склад под учебные аудитории. Земля же вокруг была выровнена ещё прежде, и её прямо обратили в плац.

Провожая Жозефа к упражнявшимся воспитанникам, он продолжал докладывать:

— Что до наставников, господин главный инспектор училищ пригласил из Парижского университета нескольких профессоров экономии и математики, а также перевёл к нам преподавателей из самой Полицейской школы. Ныне весь факультет насчитывает тридцать четыре преподавателя.

Тут он с некоторым смущением потёр ладони:

— Для шестисот двадцати воспитанников это, конечно, слишком мало, но, разнеся часы занятий, мы покуда кое-как справляемся.

— Шестьсот двадцать человек? — Жозеф невольно удивился. Экономический факультет существовал всего месяц с небольшим, а Фриан уже сумел набрать столько учащихся?

— Так точно, Ваше Высочество. Господин главный инспектор перевёл сюда более трёхсот воспитанников из самой Полицейской школы, тех, кто уже изучал математику. Ах да, и господин адвокат Робеспьер привёл с собою ещё тридцать с лишним человек.

Жозеф кивнул. Робеспьер пользовался в юридических кругах известным именем, и привлечённые им люди, надобно полагать, были по большей части истовыми «адептами» якобинства. Это было совсем неплохо: у якобинцев хватало задора, а для нынешнего проведения податной реформы как раз и требовались такие люди.

На плацу воспитанники в чёрных мундирах попарно отрабатывали приёмы рукопашного боя, и короткие палки со свистом рассекали воздух.

Через несколько минут наставники подвели итог строевых занятий и объявили четверть часа отдыха, после чего предстояла стрелковая подготовка.

Да, согласно замыслу Жозефа, более половины учебного времени эти будущие «податные чиновники» посвящали сыску, строевому шагу, штыковому бою и пулевой стрельбе.

По выпуске им предстояло стать костяком провинциальных Податных управлений. Исчисление ставок и составление ведомостей можно было поручить обычным писцам, а податной чиновник должен был прежде всего возглавлять людей для розыска уклоняющихся и принудительного взыскания недоимок — для этого требовалась изрядная боевая выучка.

На первых порах личного состава в податной системе будет нехватка — Экономический факультет успеет сделать, верно, лишь два выпуска и дать около полутора тысяч дипломированных чиновников, — так что каждому придётся работать за троих. Когда же штаты удастся развернуть, Жозеф намеревался выделить из них особую налоговую полицию, и тогда прошедшие полицейскую выучку выпускники сразу могли бы стать её командирами.

По установившемуся обычаю, в полдень Жозеф отобедал за одним столом с воспитанниками Экономического факультета.

Робеспьер, сидевший через стол слева, глядя, как Его Высочество ест то же, что и простые ученики, и без тени превосходства рассуждает о значении податной реформы, ощутил, как в душе его зарождается небывалая прежде мысль.

«Быть может, и король способен даровать народу благую жизнь?»

Он тотчас резко мотнул головой. Для ревностного последователя Руссо мысль эта была непереносима. Нет! Деспотизм ни в коем случае не породит «Царства Разума»!

Однако тут же подумалось: а ведь без наследного принца всё то неподкупное и справедливое податное устройство, которое он сейчас с таким напряжением создаёт, и вполовину не было бы готово так скоро.

Даже правительство, облечённое народным мандатом, едва ли сумело бы воздвигнуть столь стройную налоговую систему...

Что же в конце концов есть благо?

Незаметно для самого себя в той внутренней твердыне, что он так долго берёг, пробежала первая трещина.

Жозеф, разумеется, и не подозревал, какая битва раздирает душу Робеспьера. Исполнив роль главы факультета — кратко ободрив студентов, — он немедля сел в карету и отправился в Национальную тюрьму номер один, что находилась всего в двух километрах.

Да, Бастилия превратилась в финансовое средоточие, и теперь в самом Париже не осталось крупных узилищ; почти всех преступников свозили теперь сюда.

К тому же соседство с Парижской полицейской школой необычайно повышало безопасность тюрьмы; теперь не требовалось держать в ней столько солдат, как прежде, и это сулило изрядную экономию.

Вскоре Жозеф в сопровождении начальника тюрьмы маркиза де Лонэ вступил под своды Первой тюрьмы.

Это был небольшой комплекс — всего лишь десяток с небольшим строений. Ядром его служила окружённая стенами в десять с лишним метров высоты темница, вмещавшая от силы три-четыре сотни арестантов, однако фундамент был укреплён гранитом, и сбежать отсюда было немногим легче, чем из Бастилии.

По правде говоря, Бастилия почти всегда пустовала. Держать такую махину на драгоценной земле в самом сердце города было колоссальным расточительством, да к тому же она навлекала на себя лютую ненависть горожан. Давно следовало вывести её прочь.

В каменной допросной камере на третьем этаже Жозеф увидел главного, ради кого и явился сюда, — губернатора Пуату графа Норфолка, самого высокопоставленного из сорока с лишним чиновников, угодивших за решётку стараниями Бюро честных расследований.

Граф, с всклокоченными волосами и осунувшимся лицом, завидев, что прибыл сам наследный принц, взволнованно принялся отбивать поклон за поклоном, извергая потоки благословений и приветствий, а затем со слезами запричитал, что совершил ошибку и обманул доверие Его Величества, но... умоляет даровать королевское помилование.

Да, по законам нынешней Франции королю довольно было лишь подписать бумагу, чтобы простить кого угодно. И этот человек, без сомнения, воображал, что королева послала наследного принца пожурить его, а затем милостиво простить.

Жозеф не удостоил его ответом. Обернувшись к маркизу де Лонэ, он произнёс:

— Проходя мимо дворянских камер, я заметил, что обстановка в них всё ещё чрезмерно роскошна. Государственная казна ныне в стеснении, а посему, за исключением стола и койки, всё прочее следует изъять. Ах да, камеры было бы полезно обратить в одиночки: так арестантам будет сподручнее сосредоточиться на размышлениях о своих прегрешениях.

— Слушаю, Ваше Высочество, всё будет исполнено в точности.

Лицо Норфолка позеленело. Он и в нынешней камере, состоявшей из трёх комнатушек, за несколько дней едва не сошёл с ума. Если же его запрут в одиночку, да ещё и вынесут всю мебель и всякое подобие досуга, — чем это будет отличаться от преисподней?

Он глядел, как наследный принц знаком высылает вон и маркиза де Лонэ, и всех надзирателей, а затем усаживается напротив, и с трепетом пролепетал:

— Ваше Вы... Ваше Высочество, что же это будет...

— Ваше дело ещё не слушалось в суде, но я могу сказать определённо: как минимум — ссылка в Лотарингию, — бесстрастно уронил Жозеф. — Однако с куда большей вероятностью вы отправитесь в Триполи.

— Нет, нет!.. Только не туда! Умоляю, замолвите за меня словечко перед Его Величеством, умоляю...

Жозеф поднятием руки остановил его:

— Если вы выкажете искреннее раскаяние, я, пожалуй, смогу за вас попросить.

— Раскаяние? Да, да, раскаяние! Я стану ежедневно, с утра до ночи, каяться перед Господом, клянусь!

— Нет, вы не так поняли: от вас требуется раскаяние на деле. — Жозеф поднял чашку с чаем и сделал вид, что вдыхает аромат. — Например, изобличение сообщников либо известных вам преступных обстоятельств. Вот что может отдалить от вас североафриканский берег.

Норфолк замер, потом опасливо спросил:

— Что же именно желает знать Ваше Высочество?

— Всё. — Жозеф кивнул Эману, чтобы тот подал бумагу и перо. — И чем выше звание, тем лучше.

Столько чиновников оказалось втянуто в казнокрадство, шум поднялся столь громкий, и он потратил столько сил, чтобы овладеть положением, — неужто же теперь дать всему этому пропасть даром?

Покуда дело ещё горячо, следовало, начав с этих арестованных, приступить наконец к давно замышлявшейся реформе чиновничества. Только так нынешний случай будет употреблён до конца.

(Конец главы)