Дюпор, глядя на безмятежное выражение лица наследного принца, кажется, начал что-то понимать. Он запнулся и кивнул:

— Д-да, Ваше Высочество, в три часа — слушание дела о мздоимстве барона Астурноди...

— Тогда я... я, пожалуй, не стану задерживаться с чаем. Мне... мне надобно немедля возвращаться в Высокий суд.

— Прошу вас, проводите господина председателя Дюпора, — бросил Жозеф Эману и с улыбкой прибавил, обращаясь к судье: — Ах да, прошу вас не забыть, о чём я прежде с вами толковал: к графу Норфолку и прочим следует подойти со снисхождением, памятуя об их изобличительных показаниях.

Дюпор опешил. Сперва он полагал, что наследный принц, по обычаю, хочет выгородить родовитых дворян, но теперь ему открылось, что Его Высочество, без сомнения, заранее знал, что подследственные начнут сыпать именами прямо в суде.

На лбу его снова выступил холодный пот. «Кажется, я узнал нечто такое, о чём мне знать вовсе не следовало».

— Слушаю, Ваше Высочество. Я непременно вынесу приговор по справедливости, — судорожно пробормотал он и, с лету сообразив, добавил: — Кроме того... после утреннего заседания я лишь отобедал и нигде более не бывал.

Жозеф удовлетворённо кивнул. Слова Дюпора означали, что он не был в этом кабинете, а значит, никоим образом не свяжет наследного принца с изобличительным усердием подследственных. Этот человек явно знал толк в политических правилах.

Во второй половине дня заседания Высокого суда продолжились, однако Дюпор и прочие судьи, разбиравшие дела о казнокрадстве, уже не выказывали утренней растерянности.

Перед лицом неудержимого потока разоблачений они лишь велели протоколистам прилежно записывать каждое слово, а затем объявляли об очередном перерыве.

В кафе через улицу от Высокого суда Марат, глядя в окно на возбуждённые толпы, постучал пальцем по газете и с чувством произнёс:

— Пусть я и не знаю, каким образом Его Высочество наследный принц выведал об их мздоимстве, однако он, совершенно очевидно, оказался прав.

Он перевёл взор на сидевшего напротив Демулена и с коротким смешком покачал головой:

— Он один отыскал больше казнокрадов, чем всё Бюро за год. Если так пойдёт и дальше, через несколько лет он выметет всю эту нечисть.

— Должен признать: в деле избиения лихоимства подлинным стражем французского народа выступает именно он.

Демулен был поражён, слыша от Марата, всегда дышавшего неприязнью к короне, подобную похвалу наследному принцу, и с готовностью закивал.

По правде сказать, сам он, едва поступив в Бюро честных расследований, уже испытывал глубочайшее уважение к Его Высочеству, но до сих пор, зная отношение Марата к трону, ни разу не решался высказать это вслух.

— Е... Его Высочество и в... впрямь совсем не походит на этих к... кровопийц, — с горячностью выпалил он. — Я... я слыхал, что и от... отмена дворянских привилегий, и право крестьян на в... выкуп земли — за всем этим стоял он сам.

Он вцепился в газету с длиннейшим списком изобличённых чиновников, и глаза его засветились:

— А т... теперь он взялся за ч... чиновную братию.

— М... может статься, нам сле... следовало бы всеми силами поддержать его!

— П... по крайней мере мои глаза видят, что с ним Ф... Франция становится справедливее... зажиточнее, и народу живётся куда лучше, чем...

Марат тяжело перевёл дух и прервал его:

— Мы не вправе предавать наши убеждения! Пусть он совершил немало похвального, но в любой миг он может обратиться в тирана!

— Как Людовик XIV: весь его прежний блеск под конец обернулся для народа неслыханным бременем!

Он раздельно, слово за словом, проговорил:

— Лишь правительство, облечённое доверием народа, способно навек обеспечить справедливость и беспристрастие. Нам потребны конституция, права человека, свобода! А не подачки короля или его сына!

Демулен, услышав это, взволнованно поднялся и громко воскликнул:

— Но отчего же, когда перед нами открывается столь совершенный путь, мы непременно должны рушить его ради каких-то отвлечённых теорий?!

— Англичане обрели конституцию и парламент, но их чиновники как воровали, так и воруют, и простых людей точно так же гнут господа, и им даже запрещено бродяжничать под страхом тюрьмы!

— Я ручаюсь, что, доверь мы Францию британскому парламенту, лучше, чем при нынешней короне, не станет.

— У них, по крайней мере, почти вся земля скуплена лордами и толстосумами, а у французского крестьянина пашни куда больше, чем у английского!

Марат, выпучив глаза, взирал на старого друга. Ему почудилось, что тот отступился от учения господина Руссо, поддавшись лживым чарам трона. Это был крайне тревожный знак.

И вдруг его осенило:

— Да вы, кажется, перестали заикаться!

— А? П... правда? — вмиг растеряв состояние «самозабвения», Демулен снова запнулся. — Я... я лишь хотел об... обсудить с вами будущее Франции...

— Время всё расставит по местам.

Марат, против обыкновения, не пожелал продолжать этот разговор и кивнул в окно:

— Боюсь, в ближайшее время у нас будет предостаточно дела. Взгляните: ещё сотня мздоимцев вытащена на свет.

Демулен лишь молча кивнул. В этот краткий миг между двумя «знаменосцами» якобинства пробежала почти неприметная трещина.

В Версале, в приёмном покое наследного принца, выстроился десяток с лишним сановников с мертвенно-бледными лицами. Каждый, казалось, готов был упереться лбом в пол, и все, трепеща, не смели перевести дух.

Жозеф с невозмутимым видом держал в руке чашку и, обводя глазами этих людей, медленно заговорил:

— Вы сами видите: народ на улицах бунтует уже второй день и требует виселицы для всех, кто повинен в лихоимстве.

Стоявшие в зале задрожали ещё сильнее.

Все они были названы в суде Норфолком и прочими. Прежде они кинулись было к хранителю печати, потом к Бриенну, но везде получили ответ: дело слишком серьёзно, и помочь едва ли возможно.

Наконец Бриенн намекнул, что единственная ниточка спасения — обратиться к Его Высочеству наследному принцу. И вот они здесь. А первые же слова, которых они удостоились, оказались — «виселица».

— Ваше Высочество, — дрожащим голосом возопил седовласый старик во главе кучки, — мы все искони были преданы Его Королевскому Величеству! Ради всего святого, умоляем вас, замолвите за нас слово перед королём...

Жозеф взглянул на часы и, сочтя, что страха нагнано уже довольно, всё так же неторопливо обронил:

— Впрочем, не исключено, что граф Норфолк, оказавшись перед лицом тяжкого приговора и пытаясь облегчить собственную участь, попросту клевещет на неповинных.

Чиновники разом закивали с поспешностью, с какой куры клюют зерно:

— Да-да! Именно так!

— Ваше Высочество, вы воистину «благословенный отрок» и с одного взгляда проникли в их гнусную ложь!

— Мы все невинно оклеветаны! Умоляем, Ваше Высочество, помогите восстановить истину!

— Благодарим вас, Ваше Высочество! Ваша справедливость воистину от Господа!

Жозеф снова обвёл их взглядом и уронил:

— Я распоряжусь, чтобы провели беспристрастное расследование и ваша невиновность была доказана. На это, разумеется, потребуется некоторое время.

— А пока, дабы выразить перед Его Величеством и народом свою чистоту, я полагаю, вам надлежит временно оставить должности.

(Конец главы)