Бомон, давший прежде слово наследному принцу всемерно содействовать упорядочению чиновничества, в последнее время и впрямь выказывал изрядное усердие и при всяком удобном случае во всеуслышание поносил тех, кто угодил под суд за мздоимство.

Одновременно, по его настоянию, по всем епархиям то и дело носили изображение Гиезия, обходя с ним города и сопровождая сие действо проповедями. Гиезий — тот самый библейский персонаж, что за свою алчность был поражён Господом жесточайшей проказой и стал весь бел как снег. По крайней мере, на той картине, что носили с собою, выглядел он поистине устрашающе.

Впрочем, по мере того как шум утихал, Церковь в последние дни всё реже касалась этого предмета. Нынешний же выпад Бомона был, по существу, не чем иным, как желанием лишний раз выслужиться перед Жозефом.

Принимая из рук священника чашу с вином, Фуше покосился на разглагольствовавшего архиепископа и презрительно хмыкнул:

— Хм, а уж этим ли господам попрекать других алчностью.

Жозеф с любопытством обернулся:

— Что вы имеете в виду?

Фуше спохватился, что сболтнул лишнего, но под пристальным взором наследного принца вынужден был пояснить:

— Ваше Высочество, в церковных кругах многим ведомо, что состояние архиепископа Бомона составляет три-четыре миллиона франков, и деньги эти...

Сам Фуше был духовного звания, а потому знал изнутри изрядную долю того, что творилось в церковной ограде.

Жозеф перевёл дух и, нахмурившись, кивнул.

Он и сам понимал: могло ли первое сословие, клир, оставаться чистым от стяжательства? В особливости при том, что французская корона строжайше ограничила вмешательство Церкви в мирские дела, так что её служителям, почитай, и оставалось одно — копить деньги.

Но сейчас ему волей-неволей приходилось покамест действовать с Церковью заодно. В сравнении с дворянством духовенство было куда смирнее и много больше зависело от трона, а потому и управлять им было легче.

Для того чтобы проводить государственные преобразования, надобно уметь привлекать на свою сторону тех, кто может быть тебе полезен, и вбивать клин меж первым и вторым сословиями — духовенством и дворянством.

Когда же главные французские реформы будут завершены, настанет черёд браться и за саму Церковь.

Одного того, что в её руках сосредоточена добрая десятая часть всех земель королевства, было довольно, чтобы не оставлять это без внимания.

В известной Жозефу истории, когда французская революция победила, Национальное собрание именно тем и спасло казну на первых порах, что конфисковало церковные имения и под их залог выпустило бумажные ассигнаты.

Вдобавок Церковь и по сей день взимала десятину, и хотя на деле брала она не десять, а около семи процентов, это всё равно лежало тяжким ярмом на хозяйстве страны.

Все причастились; Бомон тем временем завершил свою филиппику против лихоимцев и бросил многозначительный взор на одного из клириков.

Тот поспешно извлёк откуда-то украшенный виньетками листок, испещрённый мельчайшей печатью, и, подняв его над головой, показал собранию.

Архиепископ Бомон с благостной улыбкой провозгласил:

— Сие есть «Охранная грамота», внушённая Церкви откровением Господним. Приобретший её удостоится благословения и избежит покушений алчных людей.

Жозеф в изумлении выпучил глаза. Ну и Церковь! Из любого пустяка исхитряется состряпать какую-нибудь грамоту!

Впрочем, он мог лишь молча взирать на это.

В конце концов, в своё время, ради того чтобы выманить у Церкви её жалкие хлебные запасы, он сам дал согласие на торговлю «усовершенствованными индульгенциями».

И, как видно, за полтора с лишним года Церковь уже наплодила всевозможных свидетельств и грамот, извлекая из них немалую выгоду.

Жозеф невольно прищёлкнул языком, и в душе его ожидание будущей жатвы с церковной нивы стало ещё острее.

.....

Главный город Корсики, Аяччо.

В комнате второго этажа дома депутата Джироламо его собрат по Собранию Бартолио выложил на середину стола несколько листов и, обведя взглядом присутствовавших, произнёс:

— Это прислал господин Эннио из Чарльстона. Четыре месяца назад по моему поручению он отбыл в Америку.

Другой депутат с недоумением взял верхний лист и прочёл вслух:

— «В городке Нейборс близ Чарльстона за последние тридцать лет проживало лишь три госпожи Массимо. Две из них ещё живы, третья скончалась в начале года.

— Умершая госпожа Массимо никогда не упоминала о корсиканской родне и пребывала в крайней бедности; всё её имущество не превышало тридцати долларов.

— Однако горожане приметили, что после её смерти какой-то человек с итальянским выговором имел беседу с её племянником, единственным наследником. И сразу после того племянник начал утверждать, будто тётка некогда бывала на Корсике».

— Стало быть... — начал кто-то.

— Стало быть, — Бартолио с силой хватил ладонью по столу, — у госпожи Паоли никогда не было никакой американской бабки! А если и была, то оставила бы она ей от силы тридцать долларов, а вовсе не десять тысяч!

— Прошу вас, взгляните и на это.

Он выудил из кучи два документа и сунул их соседу-депутату.

Тот, не разумея по-английски, беспомощно вернул бумаги обратно.

Бартолио с яростью ткнул в них пальцем:

— Вот официальные свидетельства, выданные ратушей Чарльстона. Это — вилла к западу от Чарльстона, а это — обширная хлопковая плантация в южном предместье. И то и другое принадлежит госпоже Паоли.

— Но вы же сами сказали, что она не получала наследства! — Джироламо, служивший подсадной уткой, с отменно разыгранным недоумением воскликнул.

— Это никакое не наследство! Взгляните на дату перехода права, — прошипел Бартолио. — Конец апреля. То есть всё это госпожа Паоли приобрела совсем недавно!

Джироламо глянул на цену, проставленную в документах, и ахнул:

— Дом и земля в совокупности стоят сто тысяч долларов! Да откуда же у неё такие деньги?!

Все семеро депутатов, сидевших в комнате, мрачно потупились.

Оскар Паоли всегда выставлял себя человеком, без остатка преданным возрождению отечества и не имеющим никакого личного достояния; дом, в котором он жил в Лондоне, был-де подарен доброхотами. И вот откуда ни возьмись у него объявились сто тысяч долларов.

Никому не требовалось подсказывать: все разом припомнили двадцать пять тысяч фунтов вспомоществования, загадочно сгоревшие несколько месяцев назад, — а это ровно сто двадцать пять тысяч долларов.

Недвижимость, купленная Паоли в Америке, да ещё те десять тысяч долларов, что его жена якобы унаследовала в Голландии, странным образом почти в точности совпадали с этой суммой.

— Полагаю, дело яснее ясного, — криво усмехнулся Бартолио. — Паоли предал нас.

Кто-то усомнился:

— Но... какой ему смысл?..

— Смысл есть, — подал голос сухощавый шатен, доселе молчавший. — Ещё в начале года мы получили данные, что британцы, судя по всему, ведут с французами переговоры и не исключено, что они перестанут предоставлять убежище господину Паоли.

Говорил начальник тайной службы Корсиканского освободительного движения. Он перевёл дух и продолжил:

— Я доложил об этом господину Паоли, но он ответил, что не боится французов, и велел не придавать значения.

Джироламо мгновенно подхватил:

— Выходит, господин Паоли ещё тогда начал готовиться к бегству из Англии.

Он-то рассчитывал сам выложить известие о том, что британцы отступаются от Паоли, но этот его опередил.

Шатен задумчиво произнёс:

— Нет, не только к бегству. Я полагаю, он, возможно, вступил в сделку с французами.

(Конец главы)