В допросной камере Национальной тюрьмы номер один, что в южном предместье Парижа, человек, с головы до рук покрытый татуировкой, понурив голову, с отчаянием в голосе выкрикивал:

— Клянусь, всё это велел мне делать господин Бальна!

— И фальшивые бумаги тоже изготовили его люди, а я лишь, следуя его приказу, передал их в Податное ведомство...

— Но на всех актах сдачи-приёмки стоит ваша подпись, — холодно возразил сидевший напред ним полицейский. — Подделка налоговых документов карается заключением от пяти до десяти лет.

— Нет... — татуированный вздрогнул всем телом и торопливо зачастил: — Я могу указать на Бальну! О, и мои подчинённые подтвердят!

— Речь идёт о Рекдиане Малле де Бальна?

— Да, да, о нём самом.

— Где он сейчас?

— Он, должно быть, на Кольской улице...

Стоявший тут же офицер Разведывательного управления вполголоса приказал своему помощнику:

— Привести его сюда.

— Слушаюсь, господин офицер!

По мере того как шли допросы, всё новые и новые верхи откупного мира оказывались изобличены и пополняли собою вереницы подследственных.

Одновременно с тем начали опечатывать имущество всех, кто проходил по делу.

То было решение Высокого суда: обстоятельства подлога были налицо и, без сомнения, затрагивали налоговую отчётность, а посему арест активов был совершенно закономерен.

В то же время по всей Франции местные Податные управления при поддержке полиции принялись опечатывать откупные конторы и хватать почти всех сборщиков.

В провинции, не в пример Парижу, где приходилось оглядываться на возможные последствия и соблюдать меру, особо не церемонились.

Местные Податные управления страшились лишь того, чтобы сборы будущего года не пошли насмарку, а потому хватали всех, кого могли; если же потом окажется, что кто-то чист, — отпустят.

Всего через два дня, по мере того как всё новые откупные воротилы давали показания, дело о «подлоге документов» начало подбираться уже к самим столпам Генерального откупа.

В карете один из его тузов, Бало, с помертвевшим лицом смотрел на огромный заголовок в «Парижской деловой газете»: «Потрясение! Откупщики вступили в сговор для подделки налоговых документов. Арестовано свыше ста пятидесяти человек». В груди его спирало.

Ещё позавчера он строил планы, как, заполучив соляной и винный откупа в четырёх провинциях — Реймсе, Шампани и прочих, — он перестроит конторы и прибавит тайную торговлю вином, чтобы удержать прежние барыши, как вдруг узнал, что двое самых важных его откупщиков арестованы за подлог.

Он знал: скоро и его имя всплывёт.

Подлог сам по себе не был для него страшным преступлением; по обычаю, достаточно было выложить известную сумму — вряд ли больше двухсот пятидесяти тысяч, — и его отпустят под залог. Но неминуемо предстояли явки в суд и тому подобные хлопоты, а главное — всё это неизбежно ударит по прочим его делам.

Сейчас Бало почти завидовал Морелю, Годемиду и им подобным: у тех дела были по большей части за границей, и, на худой конец, они могли просто бросить французские операции и забыть об этом процессе.

Он же был коренной француз и врос здесь всеми корнями. Теперь он уже и не помышлял ни о каком откупе — лишь бы пережить нынешнюю беду.

Карета замерла на площади перед Версальским дворцом. Бало вышел и, опустив голову, быстрым шагом направился к вратам Версаля.

В кабинете министра финансов он с мольбою на лице воззрился на Бриенна:

— Ваше Высокопреосвященство, я решительно ничего не знал об этом! Всё это — выдумки моих подчинённых...

— Разумеется, я несу свою долю вины. Я готов заплатить штраф.

Он искоса глянул на Бриенна и прибавил:

— Как вы полагаете, пятисот тысяч франков будет довольно?.. Ах нет! Восьмисот тысяч!

Бриенн долго молча смотрел в стол, и лишь когда Бало довёл штраф до миллиона, поднял взор и бесстрастно обронил:

— Граф Бало, действия Генерального откупа нанесли государственной казне столь тяжкий урон, что я принуждён выпустить особый заём, дабы покрыть убытки, которые неизбежно возникнут в начале будущего года из-за расстройства налоговых сборов.

— Заём? — Бало на мгновение опешил, но тут же спохватился и закивал: — Ах да, разумеется, нужны средства, чтобы залатать дыры! Ваше Высокопреосвященство, я готов приобрести государственных бумаг на три миллиона франков, лишь бы поддержать вас...

Бриенн чуть покачал головой и вытянул вперёд один палец.

— Один миллион... — начал было Бало, но вдруг осёкся и в ужасе воскликнул: — Вы хотите, чтобы я купил на десять миллионов?!

— Это же непомерно!.. А каков процент по этому особому займу?

— Три процента, — отвечал Бриенн. — Сроком на один год.

Лицо Бало позеленело.

Вложи он десять миллионов в откуп — получил бы три миллиона барыша. А этот проклятый заём даст жалкие тридцать тысяч процентов!

Он в негодовании поднялся, отвесил короткий поклон и, бросив: «Я обдумаю», — вышел прочь.

Будь у него четыреста тысяч франков, он, как ни крути, отмазался бы от этого подлога. Стоило ли ради такого пустяка терпеть унижения перед Бриенном?

Следом за ним в кабинете министра финансов перебывали барон Морель, Боролэ и прочие столпы. Даже Фульд явился перед ужином с «повинной».

Но все они, почернев лицом, уходили восвояси.

В сумерках на втором этаже дворца Тюильри Жозеф, выслушав доклад Бриенна, сдвинул брови:

— Только виконт де Пелье изъявил готовность купить бумаг на семь миллионов? И никто больше не согласен?

— Да, Ваше Высочество, — с сомнением в голосе отвечал Бриенн. — Быть может, десять миллионов — чересчур много?

— По моим расчётам, чтобы покрыть потребности будущего года, надобно ещё примерно сто миллионов. Стало быть, с каждого хватило бы и шестисот тысяч.

Жозеф, однако, покачал головой:

— Вы считаете только то, что нужно для простого поддержания правительственной машины. Но если мы хотим ещё взяться за прокладку каналов, за постройку деревянных рельсовых путей и тому подобное — этого далеко не довольно.

Бриенн опешил. Провести столь крутую податную реформу и при этом ещё затевать каналы и железные дороги?!

Жозеф, не заметив его изумления, задумчиво оглаживал чашку и бормотал себе под нос:

— Видно, придётся прибавить им жару.

Прежде у него не было рычага против этих откупщиков, но теперь, когда в руках оказался пролом, пробитый подлогом, — мог ли он дать им спуску?!

Надобно помнить: в истории якобинцы приговорили всех откупщиков к смерти, и, хотя многим приговор был чрезмерен, одно это доказывало, сколь чёрная совесть была у этой братии.

.....

На палубе французского сторожевого фрегата «Лесное волшебство», державшего курс к корсиканскому порту Кальви, Наполеон, вглядываясь в смутные очертания береговых холмов, испустил долгий вздох.

На столике подле лежал номер «Таймс» более чем месячной давности. Ему множество раз переводили напечатанное там известие о деле Паоли, и оно пробило в его душе зияющую трещину.

Он вспоминал сочинения Паоли, читанные с детства, и лишь качал головой.

«Всё для корсиканского народа!», «Долой иноземный гнёт!» — всё это было лишь прикрытием для обмана толпы!

Наполеон перевёл взор на несколько транспортов, что шли позади и сбоку: на них помещалось две артиллерийские роты и несколько сотен пехоты. С этим отрядом он сможет завоевать себе место главного начальника над корсиканскими войсками.

(Конец главы)