Ночь уже опустилась на город, но парижские улицы были залиты светом газовых фонарей, и прохожие текли по ним нескончаемым потоком, пожалуй, ещё оживлённее, чем днём. Многие рабочие освобождались лишь к восьми вечера и только тогда могли наконец перевести дух, выйти в лавку за какими-нибудь припасами, а заодно и просто побродить, давая отдых натруженному за день телу.

А вот убогое скопище лачуг за Антуаном по-прежнему тонуло в кромешной тьме, и лишь редкий крик или брань указывали на то, что и здесь ещё живут люди.

Впрочем, по меркам парижских предместий это было ещё вполне сносное место: ведь до Антуана, где дымили бессчётные мастерские, было рукой подать, и здешние обитатели без труда находили там хоть какую-нибудь работу. Пусть платили гроши, но с голоду помереть не давали.

В эту минуту в лачуге, сколоченной из трухлявых досок, женщина лет сорока с лишним, в сером, бессчётное число раз заштопанном холщовом платье и серовато-белым платком на голове, при тусклом свете звёзд, сочившемся в окошко, усердно тёрла бельё. Руки её, огрубелые и распухшие, с запёкшимися губами, выдавали в ней ту самую низовую труженицу, что весь век гнёт спину и едва сводит концы с концами.

— Доми, поди развесь. Да смотри не вешай слишком близко к белью Франков, а то опять их хозяйка приберёт к рукам.

Она вытянула из лохани чёрное платье, похожее на сюртук, и передала стоявшему подле мальчику лет десяти, а затем сунула припухшие, изъеденные пальцы в рот, чтобы теплом хоть немного унять жгучую боль.

Переведя взор на тёмный силуэт на кровати, она после недолгого колебания вынула пальцы и заговорила:

— Поль, ты слыхал? Правительство объявило, что можно идти в Податное управление и опротестовывать прежние, неправедные налоги...

Мужчина хотел было повернуться к ней, но так изнемог, что не мог шевельнуть и пальцем, и лишь невнятно отозвался:

— М-м... Днём слыхал от господина Пьера.

Женщина, оживившись, двинулась к постели, как вдруг наступила на что-то мягкое. В тёмной лачуге взвизгнуло, и крыса пулей метнулась в окно.

Испугавшись, она пошатнулась и опрокинула сперва бадью, потом лохань, и ледяная вода хлынула ей в башмаки.

— О Господи...

Нашарив руками, она подняла бадью, но увидела, что воды в ней почти не осталось, и в голосе её зазвенели слёзы:

— Всё пропало, всё пропало... Теперь уж до ночи мне этого не домыть...

Не сдай она стирку в срок, с неё вычтут пять су, а это значило, что завтра поутру двое детей останутся без завтрака, а то и она сама со всеми детьми получит лишь половину обычного куска.

Муж, заслышав шум, через силу приподнялся на постели. На ощупь добравшись до стола и утвердившись на месте, он подошёл, поддержал жену и, погладив её по спине, принялся успокаивать:

— Ничего, милая. Мы сейчас с тобой сходим на речку Тини, ещё успеем.

Он нашарил бадью и, с усилием подняв её, громко крикнул мальчику за дверью:

— Доми, приглядывай за младшими, мы с матерью скоро вернёмся!

— Ладно.

Четыре мальчика от четырёх до десяти лет привалились к скрипучей дверной раме и провожали взглядами спины родителей, пока те не растаяли во мраке.

Госпожа Леоно, прижимая к животу тяжёлую лохань, шла за мужем и робко, чуть слышно, проговорила:

— Прости, Поль... Это тебе завтра не повредит на работе?

Муж молча мотнул головой. Потеряв эти три часа сна, он, конечно, завтра едва ли восстановит силы, но не хотел тревожить жену и промолчал.

В крайнем случае, завтра же напросится «на дно», тогда меньше придётся таскать тачки. Пусть ещё не его черёд спускаться, но уж лучше несколько дней потом мутиться и блевать, чем лишиться платы.

Так они брели в ночи, и госпожа Леоно вдруг вспомнила прежний разговор:

— Поль, может, нам всё же попробовать сходить в Податное управление? Я ведь все квитанции и штрафные листы сохранила за тот год. Если и впрямь можно...

Леоно вздохнул и устало отозвался:

— Бесполезно. Это всё одно чиновное бахвальство. Господин Бока внёс откупную сумму за сам король. Станут ли господа из Податного управления с ним ссориться?

Помолчали. Потом женщина, глядя в звёзды, медленно проговорила:

— Отец, а помнишь нашу старушку Софи?

Софи была их лошадь. Но то было пять лет назад.

— В тот год она всё пускала ветры, ничего не ела и так ослабла, что почти не стояла. Ты хотел продать её мяснику, а я не дала. И потом я две недели с рук поила её овсом, и, представь себе, она поправилась! На будущий год мы с ней намолотили двести семьдесят бушелей пшеницы! Помнишь, как мы плясали у тока? А я тогда ещё носила Йоана...

Леоно буркнул:

— К чему ты это вспомнила?

— То была лучшая пора моей жизни! — женщина взмахнула лоханью, как когда-то подбрасывала в танце старшего сына Доми на деревенском гумне, а в глазах её стояли слёзы. — Давай попробуем. Бока не должен был забирать нашу землю и бедную Софи. Если нам удастся вернуть их, мы сможем возвратиться в деревню и опять...

— Даже если господа из Податного управления и не помогут, хуже-то нам не станет. Верно?

Леоно вздохнул:

— Но это отнимет по крайней мере целый день. Когда я проходил по Кольской улице, видел, что Податное управление осаждено толпой, и одного дня в очереди, боюсь, не хватит.

— Ты же знаешь: пропусти я хоть день, у нас не будет хлеба. А то ещё и оштрафуют на дневной заработок, и тогда мы вовсе...

— Ничего! Я с завтрашнего дня могу брать на десять рубашек больше и через полмесяца скоплю на дневную краюху. Прошу тебя, давай попробуем!

Леоно замер, обернулся, взял жену за руку и стал тихонько гладить её сплошь опухшие пальцы, стараясь не задеть две гноящиеся ранки.

— Взгляни на свои руки. Тебе нужен отдых, а не лишняя стирка.

Днём она плела ивовые корзины и то и дело ранила пальцы острой щепой, а с темнотой становилась прачкой и опускала истерзанные руки в ледяную воду, отчего раны то и дело воспалялись и гноились.

Леоно знал, что мизинец и безымянный палец на её левой руке давно потеряли чувствительность. Приходской священник, отец Гюго, говорил, что лучше бы их отнять, не то вся рука сгниёт.

Но денег на такую операцию у них вовсе не было.

Да что там плата хирургу — найдись кто и бесплатно, она не решилась бы: ведь после отнятия ей по меньшей мере месяц нельзя будет работать, а на одно жалованье мужа их дети попросту перемрут с голоду.

— Нет! Пусть лучше все до единого сгниют!

Госпожа Леоно вдруг резко вырвала руку и почти выкрикнула:

— Один день, от силы два — и, быть может, мы вернём себе нашу землю!

— Тебе больше не придётся толкать эту проклятую тачку и дышать отравой!

— Я слыхала от госпожи Франк, что от этой дряни можно ослепнуть. У неё какой-то дальний родич так и ослеп.

— Прошу тебя! На худой конец, поедим хлеба у господина Максанса. А вдруг выйдет — и мы снова окажемся в раю!

Максанс был самым бессовестным пекарем в Антуане: в его хлебе добрую половину составляли опилки, а иной раз и земля. Но имелось одно достоинство: каждые четыре фунта стоили на одно су дешевле, чем у других.

«Рай?»

Леоно замер.

Прежде он был землепашцем и не владел никаким ремеслом. Когда земля отошла к Бока, ему оставалось лишь податься в Париж и браться за самый грошовый, самый никчёмный труд, за какой никто не брался.

Вот и теперь он работал на красковарне. Работа же его была проста: тачкой возил за семь-восемь миль какую-то землю, содержавшую «щёлочь», и высыпал в громадный чан, где она мешалась с ядовитой жижей.

Говорили, что эта земля ослабляет яд. Всё бы ничего, только раз в десять дней надобно было спускаться на самое дно чана и ворочать лопатой ссыпанную туда землю, и тогда он стоял в опасной близости к отраве и целый день потом мучился головокружением, а в глазах и в лёгких стоял такой жар, словно туда плеснули огня...

А ведь когда-то он каждое утро выходил на своё поле взрыхлить землю и полить всходы, а в сумерках возвращался; пусть тоже валился с ног от усталости, и после всех податей зерна оставалось в обрез, но у всей семьи всегда была какая-никакая еда, руки жены и его глаза были ещё целы, — и это и впрямь был рай.

Он вдруг понял, что почти забыл ту жизнь.

Каждый день, придавленный четырнадцатью с лишним часами каторжного труда, он все остатки сил тратил на то, чтобы дотянуться до краюхи хлеба, — где уж тут было помнить о чём-то ином?

А жена всё говорила:

— Доми уже одиннадцать, а он до сих пор не знает грамоты. Отец Гюго сказал, что Марк уже мог бы ходить на церковные уроки чтения, да только они теперь с утра до ночи чистят трубы, чтобы заработать хоть грош.

— Если они не выучатся, им вовек не найти работы получше...

— Да, я слыхала от господина Фостена из прачечной, что распоряжение о пересмотре старых налогов отдал сам Его Высочество наследный принц. Может, чиновники теперь и не посмеют...

В мутных глазах Леоно вдруг вспыхнул огонёк.

Он отчётливо помнил, как, едва перебравшись в Париж, каждую ночь возвращался домой лишь в окружении десятка товарищей: на улицах хозяйничали шайки, а уж воришек было больше, чем комаров летом.

А потом наследный принц затеял ту грозную полицейскую реформу, и он сам видел, как грозные полицейские с криком «Именем Его Высочества!» загоняли банду за бандой в тупики и вязали всех до единого.

С тех пор жить стало куда покойнее. Вот как нынче, выйти к реке в десятом часу ночи — ещё несколько лет назад такое и присниться не могло.

А ещё то чудодейственное снадобье, что лечит едва ли не от всего, — Благословение Его Высочества. Всего-то несколько су склянка. У городских лекарей любое снадобье — сразу франк и дороже. Скольких их с соседями детей эта пилюля спасла, особливо в горячке: проглотил несколько штук — и здоров.

Затем Леоно припомнил, как в начале года Его Высочество проезжал по Парижу во главе победоносной армии, и весь он сиял, будто сам бог войны в золотых лучах.

«Быть может, чиновные и впрямь не посмеют пренебречь повелением такого бога войны?» — подумалось ему.

И он разом решился. Кивнув жене, он произнёс:

— Что ж, милая, давай попробуем.

.....

Париж. Кольская улица.

Леоно в полном изнеможении сидел прямо на земле, а в животе у него беспрерывно урчало. Стояние в очереди не тратило сил, и потому он захватил с собою всего полфунта хлеба на целый день.

Вдруг спереди раздалось:

— Следующий!

— Ваша очередь, — кто-то толкнул его.

Леоно встряхнулся, поднялся и направился к столам, выставленным перед Государственным налоговым управлением.

Молодой регистратор поднял на него глаза и спросил:

— Ваше имя? По какому делу?

— Я... я Поль Гюсьен Леоно. Мне... мне кажется, что пять лет назад сборщик, господин Бока, обвинил меня в недоимке...

Он нервно сглотнул и, собравшись с духом, выпалил:

— ...и оштрафовал. Я хочу узнать, было ли это справедливо.

Регистратор принял из его рук несколько старых квитанций и вежливо кивнул:

— Расскажите поподробнее, прошу вас.

Леоно стал припоминать, как заводской надзиратель господин Пьер помог ему выстроить рассказ, и, глубоко переведя дух, заговорил:

— В тот год весна выдалась холодная. Сами знаете, от этого пшеница всходит медленно.

— Так и вышло: к маю она лишь-лишь выколосилась. И вдруг господин Бока присылает людей объявить, что подать в этом году надобно внести раньше — уже к середине июня.

— В иные годы в середине июня уже жнут. Но в тот год и к июлю зерно не вызрело.

— Сборщик трижды приходил ко мне и бил меня. Но пшеница ещё стояла на корню, и мне было нечем платить. Тогда он сказал, что я злостный недоимщик, и наложил пеню — вдвое против налога...

Голос Леоно задрожал; он с усилием заставил себя продолжать:

— А незадолго до того я, чтобы управиться с весенним севом, взял у господина Бока тридцать ливров в рост.

— Я прикинул: продай я весь урожай подчистую, даже и тогда, расквитавшись с ним, мне было бы не покрыть налога...

Он опять тяжко вздохнул:

— Сборщик привязал меня к дереву у околицы и продержал двое суток. А жена моя тогда ходила на сносях, и с испугу у неё случился выкидыш...

— Господи! Мне ничего не оставалось, как отдать господину Бока и землю, и скотину. Да ещё и остался ему должен пятнадцать ливров, и только в прошлом году расквитался до конца.

Покрасневшими глазами Леоно уставился на регистратора:

— Господин, вы же знаете: искони подать платили в конце июля. Не перенеси тот сборщик срок, меня бы не оштрафовали, и я сумел бы уплатить. Я спрашивал у господина Пьера с завода, он сказал, что Бока не имел права самовольно менять срок уплаты...

Молодой регистратор, нахмурившись, старательно записал всё до слова, переспросил ещё несколько подробностей и, наконец, выписал извещение и протянул его Леоно:

— Пока возвращайтесь. Как только мы разберёмся, за вами немедля пришлют.

— Ага, ага. Спаси вас Бог, господин!

Леоно закивал и на закатном солнце побрёл обратно к Антуану. Позади него ещё сотни таких же, как он, стояли бесконечной чередой.

Три дня спустя податной чиновник с двумя помощниками постучался в дверь лачуги Леоно.

.....

Дворец Тюильри, второй этаж.

Годемид с видом человека, заслуживающего награды, говорил Жозефу:

— Ваше Высочество, они, помимо того что велят обозам прекратить всякую торговлю, замышляют ещё и остановить грузовое движение в порту Марселя.

— Я стороной разведал у Пелье: кажется, они намерены выложить изрядную сумму и подбить всех портовых старост и работников разом бросить работу и разойтись по домам.

Лицо Жозефа мгновенно окаменело.

«Эти твари и впрямь не ведают, что творят».

(Конец главы)