При таком размахе замахнуться на треть всей французской торговли и впрямь было чистейшим безумием.

Однако Жозеф с видом неколебимой уверенности обвёл взглядом собравшихся и произнёс:

— А если я волью в Торговый союз двадцать миллионов франков?

В комнате мгновенно воцарилась гробовая тишина.

Пусть эти столпы политики и коммерции перевидали на своём веку немало и сами ворочали громадными состояниями, цифра в двадцать миллионов заставила их головы зазвенеть.

Что это означало?

Пятисот тысяч франков было довольно, чтобы снарядить крупный обоз — такой, что мог влиять на торговлю целого большого города.

За весь минувший год совокупная прибыль всех французских обозов оценивалась от силы в пятьдесят-шестьдесят миллионов.

Наследный принц одним махом швырял в топку почти полугодовой доход всей обозной братии страны!

Присутствовавшие, судорожно сглотнув, почувствовали, как в глазах у них заплясали искры возбуждения.

При обычных обстоятельствах, даже имея довольно денег, на создание большого обоза требовалось месяца два приготовлений, а затем ещё сколько-то времени, чтобы освоиться на рынке и начать работать.

Но сейчас денег было не просто довольно — их было до безрассудства много! Они переливались через край!

Если на каждый обоз бросить ещё по сто с лишним тысяч франков только на наём людей, то остов можно воздвигнуть почти в одночасье: стоило лишь пообещать довольно высокую плату, и люди из других обозов сами сбегутся ночью.

Более того, можно было просто скупать целые обозы. При надбавке в двадцать процентов многие владельцы согласятся продать.

Прибавьте к этому пару тысяч на рекламу в городе, на оплату хвалебных слухов, а сверху — поручительство королевской власти и правительства, — и заводчики, задыхающиеся от затоваривания, без малейших колебаний изберут обозы Торгового союза.

Если так, то, швырни двадцать миллионов, от силы через неделю нынешний Союз многократно расширится и в два счёта захватит рынок.

Дюпон, словно в забытьи, кивнул:

— С такими деньгами восстановить товарные потоки — не вопрос!

Мирабо, как член кабинета, лучше других представлял состояние казны и с озабоченным лицом заметил:

— Ваше Высочество, если пустить в ход столько денег, боюсь, казначейство не выдержит...

Шутка ли: с трудом наскребли на первые нужды после податной реформы, а тут ещё двадцать миллионов вынь да положь — тогда правительство в будущем году и вовсе закроется.

Жозеф спокойно отвечал:

— О деньгах не тревожьтесь. Я всё устрою.

— Прошу господина Байи в наискорейший срок поставить на ноги Торговый союз, а всем прочим — связаться со своими обозами и подписать соглашения о вступлении.

Он даже не спросил, пожелают ли обозы вступать в Союз. При таких астрономических вложениях отказаться мог только безумец.

Что же касается средств, он намеревался пока занять двадцать миллионов у Королевской страховой компании. Компания переживала бум продаж, имела уйму свободных денег и жадно искала, куда бы их вложить.

А как отдавать такую прорву?

Да очень просто: заплатят откупщики.

Устроив такой кавардак, неужели они рассчитывали уйти без потерь?

Прежде с каждого требовалось лишь купить казённых бумаг на десять миллионов — и дело с концом. Но эти алчные твари упёрлись, так теперь пусть раскошеливаются на десять миллионов штрафа!

Заодно на их же деньги можно переустроить внутреннюю торговлю, поднять управление обозами на новый уровень и во внешней торговле говорить единым голосом, резко усилив конкурентоспособность.

Мирабо и остальные не ожидали, что наследный принц с такой лёгкостью швырнёт двадцать миллионов, и уже открыли было рот, чтобы снова призвать к осторожности, как Жозеф повернулся к начальнику Полицейского управления виконту Безансону:

— Прошу вас безотлагательно отправиться в Марсель и лично надзирать за порядком в порту.

— Едва кто-нибудь вздумает без причин подстрекать к забастовке — немедля арестовывать. Сделайте всё, чтобы порт работал бесперебойно.

Глава полиции тотчас встал во фрунт и громко отвечал:

— Слушаю, Ваше Высочество!

Но тут же в его глазах мелькнуло сомнение:

— Ваше Высочество, а если они начнут буйствовать...

— Разрешаю вам в любой час открывать огонь, — без малейшего колебания отрезал Жозеф. — Однако, прошу вас, по возможности щадить простых грузчиков и моряков.

— Слушаюсь, Ваше Высочество! — Безансон разом обрёл твёрдость.

Затем Жозеф обернулся к помощнику управляющего Двойной компании:

— Господин Волант, вы также последуете с виконтом Безансоном в Марсель. По прибытии распустите слух, что в ближайшее время у Двойной компании ожидается приход множества срочных грузов, и потому всем портовым грузчикам, бурлакам и старостам будет выплачена надбавка в двадцать процентов.

— Если же в порту начнутся беспорядки, вы станете непрерывно повышать эту надбавку, хоть до удвоения платы.

— Одновременно вы втайне свяжетесь с капитанами других судов и убедите их также поднять плату, а все излишние расходы мы возьмём на себя.

— Слушаю, Ваше Высочество, — Волант с поклоном отвечал. — Я не подведу вас.

Жозеф извлёк из стола чек, надписал на нём своё имя, скрепил печатью и протянул Воланту:

— Прошу вас сперва подтвердить в ФРБ, что Марсельское отделение в любой час готово выплатить полтора миллиона франков. Если нет — везите наличные прямиком из Парижа.

Раздав эти молниеносные приказы, он отпустил Мирабо и остальных, и те, не теряя ни минуты, разошлись исполнять каждый своё.

Сам Жозеф тем временем призвал к себе Марата и велел ему отрядить людей для неотступного надзора за всеми суммами, которые он ныне отпускал.

В конце концов, речь шла о совершенно бешеных деньгах, и тратить их предстояло в кратчайшие сроки да к тому же не совсем обычными путями, — у всякого, кто прикоснётся к ним, непременно зачешутся руки.

Из всех, кого он знал, лишь Марат и его люди были, пожалуй, способны устоять перед таким соблазном.

.....

Неделю спустя Робеспьер с помрачневшим лицом остановился перед дворцом Тюильри, оправил воротник и широким шагом стал подниматься на второй этаж.

За ним трое его подчинённых из Государственного налогового управления несли по деревянному ящику, до краёв набитому бумагами.

Вскоре Жозеф, глядя на груды документов, разложенных перед ним на столе, стал лицом ещё мрачнее, чем сам Робеспьер.

То были результаты проверки откупных книг, проведённой Податным ведомством по жалобам населения.

И это было уже не просто «нарушения в учёте» — это было чудовищно.

Робеспьер глухим, низким голосом начал:

— У этого Леоно было сорок семь арпанов земли, унаследованной от предков. Его семья почти никогда не запаздывала с податью.

— Покуда откупщик Жак Эдгар де Бока вдруг не перенёс срок уплаты на более ранний, а холодная весна не задержала созревание пшеницы. Вследствие этого в деревне разорилось восемнадцать дворов. Считая и тех, кто бросил свои чиншевые наделы, всего более тридцати семей лишились земли, и в конце концов Бока прибрал к рукам едва ли не всю деревню...

Жозеф вглядывался в бумаги о Леоно, и в глазах его клокотал гнев. Второй сын Леоно погиб ещё во чреве матери, а сама мать скончалась от болезни на следующий же год после того, как семья покинула деревню.

Робеспьер продолжал:

— Откупщик Леконю из Сен-Дьена четыре года назад, когда шли проливные дожди, назначил местом приёма податей свой охотничий дом в десяти милях от города...

(Конец главы)