— В ту пору дороги развезло так, что хлеботорговцы не могли попасть в город и скупать зерно. Посему крестьянам оставалось лишь одно — отдавать пшеницу в счёт налога.

— Но так как откупную контору перенесли за город, людям приходилось на собственном горбу, раз за разом, таскать мешки с зерном к этой конторе. За то время четверо утонули в реке или сорвались с крутого склона и разбились насмерть. Притом немалая часть доставленной к сборщикам пшеницы отсырела в дороге, и её засчитывали лишь за полцены.

Робеспьер с усилием подавлял кипевший в нём гнев и перебирал бумаги, касавшиеся Сен-Дьена:

— Тогда-то Леконю и предложил: если горожане согласятся платить «извозный сбор», то он, так и быть, самолично приедет в город и примет подать.

— Крестьянам, делать нечего, пришлось согласиться. А так называемый «извозный сбор» составил почти семьдесят процентов от стоимости зерна!

— С тех пор Леконю ввёл этот «извозный сбор» как постоянную добавку к подати и взимал её каждый год. Я наскоро подсчитал: за четыре года он вытянул из жителей Сен-Дьена сто двадцать тысяч франков одного только «извоза».

— По словам тех, кто явился с жалобой, нынче чуть ли не половина женщин городка вынуждена идти на панель в соседний Анже и другие большие города, лишь бы спасти семьи от полного разорения...

Грудь Жозефа тяжело вздымалась. Сегодня эти откупщики перевернули все его представления о человеческой низости. За одно только утро Робеспьер поведал ему о таком количестве их бессовестных уловок, что в голове не укладывалось.

Например, они намеренно выписывали неграмотным крестьянам ущербные квитанции об уплате налога, а затем являлись к ним в дом и под предлогом «недоимки» отнимали всё имущество. И сколько бы те потом ни ходили в суд — всё было тщетно.

Они употребляли «особые» мерные верёвки, обмеривая крестьянские наделы, отчего сумма налога вздувалась, а то и вовсе приписывали к облагаемой земле общественные угодья.

В те времена, когда дворянские привилегии ещё не были отменены, даже стоило голубю какого-нибудь сеньора опуститься на чужой двор, как откупщик уже стучался в дверь — требовать «голубиный сбор». Хотя платить его по закону обязан был лишь сам владелец голубятни.

Что уж говорить о самочинно изобретённых поборах, об избиении недоимщиков до смерти или о надругательствах над их жёнами и дочерьми — подобное было отнюдь не редкостью.

Жозеф, вперясь взглядом в завалившие стол бумаги, кипел яростью. Сам он дни и ночи напролёт бился над тем, чтобы поднять хозяйство страны и облегчить народную долю, лишь бы люди не впали в отчаяние и не взялись за штурм Бастилии. А эти твари, чёрт бы их побрал, толкали народ прямиком в пучину великой революции, и всё ради того, чтобы набить собственную мошну!

Он всё ещё недооценивал, сколь безмерны бесстыдство и свирепость этих откупщиков. Ему казалось — ну, подтасовывают счета, ну, берут лишний су. А на деле они в грош не ставили жизнь и достояние низших, безжалостно выжимали людей досуха и отбирали последнее, чтобы вознестись на костях! Они были просто прокляты!

Он поднял взгляд на стоявшего перед ним Робеспьера и, глубоко вздохнув, с тяжёлым сердцем произнёс:

— Теперь я наконец понял, отчего вы тогда поступили именно так. Вы были правы.

Робеспьер изумлённо замер:

— Ваше Высочество, о чём именно вы изволите говорить?

Жозеф отмахнулся:

— Так, ни о чём.

Разумеется, он имел в виду поступок Робеспьера и Марата из известной ему истории: их подписи под приговором, по которому всем откупщикам рубили головы. И, пусть среди казнённых и оказался такой безвинно пострадавший, как Лавуазье, — из всего, что открылось сегодня, нетрудно было заключить, что подобных ошибок там было совсем немного.

Когда Робеспьер завершил сжатый доклад о жалобах, поступивших от населения за последнее время, он с мрачной суровостью спросил:

— Ваше Высочество, как вы полагаете: как надлежит поступить с этими людьми?

— Да точно так, как вы когда-то поступили.

— Что?.. Когда-то?

Жозеф с силой грохнул кулаком по столу и отчеканил:

— Податному ведомству выдано оружие! Собирайте своих людей! Если не хватит — обратитесь в Полицейское управление. Этих негодяев — хватать, судить, приговаривать! А самых отпетых — вздёргивать на фонарях!

Робеспьер никак не ожидал, что наследный принц выкажет такую беспощадную решимость. Кровь бросилась ему в голову. Он вытянулся в струнку и звонко отвечал:

— Слушаю, Ваше Высочество! Уж я заставлю их заплатить сполна!

.....

Дальняя окраина Реймса.

В кирпично-красной вилле близ прелестной яблоневой рощицы в Муэне откупщик Бока проглотил последний кусок сочной жареной говядины и с довольным видом обернулся к жене:

— Анук стряпает всё искуснее.

Затем он взял кусок хлеба, обмакнул его в голубиную подливку и, отправив в рот, посмотрел на сидевшего напред ним сына:

— Обен, я всё же считаю, землю продавать не стоит. Я по крупице собирал её полтора десятка лет. А теперь, когда столько народу подаётся за море осваивать Африку, цены на землю так и не идут в гору.

— Вот я слыхал, правительство завело какую-то «Консультационную контору по сельскому хозяйству». Говорят, за небольшую плату они помогают поднять доходность земли на два, а то и на три десятых.

— Тогда и впредь можно спокойно держать батраков, тем паче что с батраков тоже идёт налог...

Сын его, юноша лет двадцати, рассеянно ковырял еду в тарелке и вдруг поднял взгляд:

— Отец, а ведь эта проверка старых счетов, которую затеяло Податное ведомство, набирает силу. Я слыхал, в Париже уже многих откупщиков арестовали.

Бока презрительно хмыкнул:

— Чего бояться-то? Повяжут, уж конечно, только тех, у кого нет руки за спиной.

— А мы-то с тобой присматриваем за делом самого виконта Боролэ. К тому же, господа из Генерального откупа тоже не сидят сложа руки.

Он понизил голос:

— Я имею верные вести: скоро всю торговлю в стране тряханёт, и в Марселе тоже неспокойно.

— Будь покоен, эта буря быстро уляжется. Правительству тягаться с откупными тузами — куда ему!

Сын его Обен всё же с заметной тревогой произнёс:

— И всё-таки, отец, безопасность — прежде всего. По-моему, лучше нам продать землю и с деньгами податься в Англию. Я слыхал, там сейчас пропасть выгодных предприятий.

Бока тотчас замотал головой:

— Молод ты ещё, не понимаешь. Только держась за виконта Боролэ, мы и можем сколотить настоящее состояние.

Сам он, правда, и сам держал откуп более чем на триста тысяч франков, но главным его делом было вести откупные операции Боролэ.

Под его началом ходило свыше сорока сборщиков. Он ведал всеми податными сборами с деревень и городков вокруг Реймса. Пусть львиная доля собранного уходила к Боролэ, сам он получал свои пять процентов дохода, а сверх того, проворачивал при взимании разные «маленькие хитрости», добавляя и в собственный карман.

Едва он договорил, как в комнату опрометью ворвался дворецкий и в тревоге выпалил:

— Гос... господин! Там из Податного ведомства пришли, и, кажется, с ними полицейские!

Обен в страхе вскочил:

— Че... чего им надо?!

Бока сдвинул брови, успокоил сына и приказал дворецкому:

— Собери-ка всех сборщиков, какие есть в городе.

— Слушаю, господин.

Бока обтёр салфеткой губы, поднялся и двинулся к дверям.

Выйдя за ограду виллы, он увидел семерых податных чиновников в мундирах и с кремнёвыми ружьями за плечами. Тут же стояли и двое полицейских — одного из них он знал: то был надзиратель реймсского Полицейского управления.

С притворным радушием он воскликнул:

— Доброго дня! Да пребудет с вами Господь! Чем могу служить, господа?

(Конец главы)