Жозеф пробежал глазами дальнейшие строки приговора, вынесенного Лавуазье Парижским Высоким судом, и облегчённо перевёл дух. Пятнадцать лет каторги, а не смерть, как в приговоре якобинцев.

Да и вина Лавуазье, по совести, не дотягивала до эшафота. Просто в эпоху французской революции существовало лишь два исхода — «невиновен» и «смерть», оттого отец химии и угодил под нож так нелепо.

Жозеф в трудном раздумье взвешивал обстоятельства. Лавуазье никак нельзя было сейчас в тюрьму: его ждали содовый завод и каменноугольный перегонный завод, без него все эти предприятия встанут.

Выходит, придётся для него сделать исключение — освободить под залог. Жозеф перевёл взгляд на сумму штрафа, назначенного приговором, — миллион двести тысяч франков.

Он нахмурился. После уплаты такой пени Лавуазье едва ли смог бы внести достаточный залог. Стало быть, оставалось лишь идти к отцу и просить полного помилования.

И зачем только этому учёному, чьё состояние превышало миллион, понадобилось выжимать лишнюю кроху?

В эту минуту за дверью раздался негромкий голос Эмана:

— Ваше Высочество, прибыл барон Бретей.

— Проси.

Тотчас в кабинет вошёл министр юстиции, а следом за ним — господин в очках, средних лет.

Обменявшись поклонами, Бретей указал на своего спутника и представил его Жозефу:

— Ваше Высочество, это господин Жозеф Иньяс Гильотен из Парижской судебной инспекции.

— Он уже давно помышляет о том, как усовершенствовать приведение приговоров в исполнение, и после неустанных трудов изобрёл наконец сию машину нового образца.

Гильотен, выступив вперёд, поспешно отворил принесённый с собою ящичек и извлёк из него изящный макет гильотины. С улыбкой он принялся растолковывать Жозефу:

— Ваше Высочество, нынешний способ отсечения голов слишком хлопотен, медлителен и причиняет преступнику немалые муки. Вдобавок палач требует столь высокого жалованья, что оно уже почти достигает оклада городского комиссионера.

— Посему я разыскал одного искусного германского мастера, и мы вместе соорудили сию отсекательную машину.

— Ах, на Луврской площади как раз теперь совершается множество казней, и новая машина пригодилась бы там как нельзя кстати. Она повысит расторопность палача в несколько раз.

— Позвольте, я покажу вам, как она действует.

Жозеф глядел на стоявшую на столе П-образную раму, меж стоек которой ходило острое лезвие, и мысленно вздохнул: до чего упряма историческая инерция — эта штука всё же явилась.

Впрочем, насколько он помнил, в истории Гильотен поднёс своё изобретение Людовику XVI, а в этой жизни оно попало прямиком к нему.

Оно и понятно: барона Бретея возвысил он сам, и вся судебная система ныне ходила под ним. Случись в судебном ведомстве эпохальное новшество, кому, как не ему, о нём докладывать первому?

Да, в этом мире, где головы повсюду рубили по старинке — палач да меч, — автоматическая отсекательная машина была сродни изобретению прецизионного станка с ЧПУ в грядущие века. Поистине прорывная вершина техники! И, разумеется, её следовало предъявить «главному хозяину».

Гильотен тем временем ловко взвёл лезвие на модели и, пристроив огурец в выемку колодки вместо головы, потянул рычажок. Лезвие с треском упало и врубилось в огурец.

Но, увы, застряло, пройдя лишь две трети, и так и не перерубило его до конца.

Гильотен, отирая пот, торопливо взвёл лезвие вновь и с принуждённой улыбкой залепетал:

— Ах, Ваше Высочество, это лишь досадная мелочь, прошу вас, дозвольте мне ещё одну попытку...

Жозеф покосился на лезвие: прямое. Очевидно, ещё не усовершенствованный образец, и немудрено, что клин застревает.

Он уже хотел было подсказать классическое решение — косое лезвие, — чтобы довершить «революционную гильотину», но вдруг осёкся.

«Пусть лучше отец стяжает эту честь, — мелькнуло у него. — В конце концов, это и по истории его патент, и ему будет приятно лишний раз прикоснуться к государственным делам, а то ведь у него таких случаев немного».

И он произнёс, обращаясь к Гильотену:

— Его Величество король обладает редкостным даром к устройству механизмов. Быть может, он сумеет подать вашей машине полезный совет.

Заодно и случай испросить у отца помилование для Лавуазье.

.....

Час с небольшим спустя Людовик XVI, подперев рукой подбородок, долго разглядывал модель гильотины, а затем вдруг схватил перо и бумагу и принялся что-то быстро чертить.

После нескольких поправок перед Гильотеном лёг чертёж гильотины с косым лезвием.

Тот с выражением глубочайшего потрясения на лице осыпал Его Величество восторженными похвалами.

Впрочем, это было не простое низкопоклонство: он искренне восхищался королём.

Вообразите: человек впервые видит высокоточный токарный станок — и тут же, на месте, выдаёт его усовершенствованную версию.

Тут хочешь не хочешь, а поклонишься.

Людовик XVI даже пожаловал Гильотену пятьдесят тысяч франков на изготовление нескольких опытных машин.

Бретей немедля заявил, что эти образцы можно испытать прямо на Луврской площади.

Когда министр юстиции и Гильотен в ликующем возбуждении удалились, король, удержав сына, с которым давно не виделся, завёл с ним беседу:

— Жозеф, я слыхал, ты в последнее время арестовал множество беззаконных откупщиков?

— Да, отец, — отвечал Жозеф, слегка удивлённый тем, что вечно пропадавший в мастерских король всё же следит за событиями. — Эти негодяи погрязли во зле и наносили страшный урон процветанию и порядку во Франции. Вам стоит лишь взглянуть, с каким ликованием народ рукоплещет их казням, чтобы понять, сколько горя они причинили.

Он ожидал, что Людовик XVI примется просить за крупных откупщиков: сердце у отца было мягкое, и, обратись кто из них к нему с мольбой, он вряд ли сумел бы отказать.

Но король, против ожидания, с силой хлопнул сына по плечу и с откровенной гордостью произнёс:

— Мой Жозеф вырос! Провести такую огромную податную реформу, покарать зарвавшихся откупщиков — ты поистине сослужил государству и народу великую службу. Готов поручиться, ни у одного наследного принца в Европе нет таких заслуг, как у тебя. Мы с твоей матерью гордимся тобою! Благодарение Господу!

Пусть он не был искусен в государственных хлопотах и питал склонность к забавам, это не означало, что он глуп. Напротив, он был весьма сметлив и, чуть поразмыслив, отлично понимал, что деяния сына идут державе во благо.

Помолчав, он прибавил:

— Да, и моя улучшенная гильотина поможет тебе быстрее управляться с негодяями. Так что я тоже внёс свою лепту в эту податную реформу.

Жозеф поспешно подхватил:

— Без сомнения, отец, ваше изобретение имеет величайшее значение.

«Вот только вряд ли оно сыграет здесь столь же грандиозную роль, как в истории», — добавил он про себя.

Потолковав ещё немного об отмене откупной системы, Людовик XVI вдруг оживился и, потянув сына за собой в мастерскую, с воодушевлением проговорил:

— Тот нарезной ствол, о котором ты мне говорил, я уже изготовил образец. Теперь-то ты откроешь мне, как удвоить его скорострельность?

(Конец главы)