Жозеф, предвкушавший райское наслаждение, с ужасом осознал, сколь чудовищно он ошибался насчёт силы этих нежных с виду ладоней, а заодно и насчёт массажных талантов их хозяйки.

Камелия всякий раз промахивалась мимо нужных точек, и пальцы её то и дело впивались прямо в сухожильные узлы, причём сопровождалось это ещё и выкручиваниями, и вытягиваниями, и прочими «техническими приёмами». Вдобавок сказывалась сила, наработанная ежедневной уборкой и тасканием суповых котлов: после нескольких таких пассов у Жозефа брызнули из глаз слёзы.

— А-а-а! Стойте, стойте! — взмолился он прерывающимся голосом. — Смерть моя! Смерть!

Ему впору было завопить: «Сознаюсь! Всех тринадцать человек из рода Ци перебил я, и даже дворняжку Лайфу я сам придушил...»

Только что проникнувшая в комнату Сорель вздрогнула от этого истошного вопля и, вглядевшись в полутьме, увидела, как какая-то женщина прижала наследного принца к «длинному столу» и, одной рукой ухватив его за шею, другой замахнулась каким-то чёрным предметом, словно собираясь обрушить удар.

А тут ещё и крик «смерть моя!» — Сорель пронзило точно током: «Покушение!»

Какое счастье, что она оказалась здесь! Вот он, случай искупить свою вину перед Его Высочеством!

Не тратя времени на то, чтобы выхватить клинок, она в несколько прыжков очутилась подле массажного ложа и с разворота влепила «злодейке» такой пинок, что та отлетела прочь.

Кесоде, карауливший за дверью, услыхав крик наследного принца, похолодел сердцем и, бросившись в комнату с обнажённым палашом, увидел, как закутанная в капюшон Сорель ударом ноги отшвырнула мадемуазель Камелию — и тут же тянет из ножен клинок!

Проклятье! Неужто она и впрямь злоумышленница?!

Не раздумывая более ни секунды, начальник гвардии прянул вперёд, и его палаш со свистом рассёк воздух, обрушиваясь на Сорель.

Та едва успела извлечь свою шпагу, как краем глаза уловила ледяной блеск и судорожно вскинула клинок навстречу.

Звякнуло с сухим лязгом. Тяжёлый удар Кесоде выбил лёгкую рапиру из её рук, и в следующий миг, поведя лезвие вниз, он уже приставил остриё прямо к груди «убийцы».

Жозеф, потирая плечо, которое, казалось, вот-вот треснет, рывком сел и прямо перед собою увидел, как начальник его гвардии схватился на клинках с какой-то фигурой в чёрном.

Сорель и Кесоде, заметив, что наследный принц поднялся, разом обернулись к нему и в один голос вскричали:

— Ваше Высочество! Берегитесь убийцы!

Камелия, превозмогая боль, тоже приподнялась на локте и, обращаясь к Жозефу, в тревоге воскликнула:

— Ваше Высочество, бегите! Здесь злодейка...

Прокричав это, все трое осеклись и в недоумении уставились друг на друга, силясь понять, с какой стати злоумышленник сам себя выдаёт.

В тот же миг в комнату ворвались с десяток гвардейцев наследного принца, беря всех на прицел. Кто-то прибавил пламя в газовом рожке.

Жозеф только теперь разглядел прелестное лицо под капюшоном и в изумлении произнёс:

— Сорель? Это вы? Как вы сюда попали?

— Я... — Сорель метнула взгляд на стоявшую в стороне камеристку и торопливо заговорила: — Ваше Высочество, она сейчас покушалась на вас! Я явилась, чтобы спасти вас!

Жозеф перевёл взор на Камелию, которая зажимала ладонью ушибленное плечо и побелела от боли, и растерянно пробормотал:

— Что?.. Вы целы? Она, конечно, переусердствовала, но до покушения тут далеко...

Четверть часа спустя гвардейцы наследного принца вышли вон, и Кесоде с каменным лицом вперся взором в Сорель.

А девица-«лазутчица», пунцовая от стыда и низко опустив голову, пододвинула к Жозефу пачку ассигнаций:

— Ваше Высочество, я в самом деле лишь хотела вернуть долг... Я боялась, что вы не примете, и оттого...

Объяснив всё, она обернулась к Камелии, которая, с мокрыми от слёз ресницами, под надзором горничных прикладывала к плечу снадобье, и с полным раскаянием поклонилась:

— Прошу меня простить, милостивая государыня! Я одна во всём виновата... Я уплачу за лечение, умоляю вас, простите меня...

Жозеф, удостоверившись у лекаря, что у Камелии лишь лёгкий ушиб и ничего опасного, облегчённо перевёл дух и взял толстую пачку банкнот, протягивая её обратно Сорель:

— Вы ошиблись. В тот раз я поставил на вас всего десять ливров. Кхм... поймите меня правильно, я вовсе не из неверия в ваши силы, а просто питаю отвращение к азартным играм...

Десять ливров?! Сорель остолбенела. Лицо её попеременно заливалось то краской, то бледностью. Она глядела на пять тысяч франков у себя в руках и, припоминая, как была свято уверена, что наследный принц поставил на неё целое состояние, ощутила такой стыд, что, кажется, могла бы пальцами ног вырыть ещё один Версаль.

Жозеф со вздохом понял, что после возни с обеими красавицами утомился ещё пуще прежнего, и бросил Кесоде:

— Уже очень поздно. Прошу вас, проводите мадемуазель Фрезе домой.

Фрезе и была фамилия Сорель.

— Слушаю, Ваше Высочество.

Сорель, поколебавшись, снова положила деньги на стол и едва слышно проговорила:

— Ваше Высочество, благодарю вас за снисхождение. Пусть эти деньги послужат вам возмещением за нарушенный покой...

Жозеф, разумеется, не желал их брать.

После нескольких взаимных отнекиваний он наконец сдался:

— Хорошо, я внесу эти деньги от вашего имени в Королевский фонд, и вы станете ежегодно получать дивиденды.

Спасать бедственное положение французской казны сделалось у него уже почти врождённым побуждением: он и с комариной лапки был готов снять барыш.

Сорель кивнула и, смятенно присев в поклоне, опрометью бросилась к дверям...

Двумя днями позже в доме Лавуазье его супруга Марианна, утирая слёзы, вполголоса жаловалась своей ближайшей подруге Перне:

— Всему виною то, что дьявол помрачил душу Антуана и он совершил эти недостойные дела... Ах, он и сам теперь в глубочайшем раскаянии и дни напролёт приносит покаяние.

После того как Высокий суд приговорил его к пятнадцатилетнему заточению, Лавуазье перепугался не на шутку. Он и рад был бы броситься к наследному принцу с мольбой, но страшился, что Его Высочество разразится гневом: ведь податную реформу возглавлял сам принц, а он, выходит, подложил ему свинью.

Хорошо ещё, что он два года назад, следуя совету Его Высочества, вышел из откупного дела, — иначе приговор мог быть куда суровее.

И тогда он попросил жену призвать доктора Перну, состоявшую при наследном принце, и умолить её замолвить за него словечко. Лавуазье, разумеется, и не подозревал, что Жозеф уже сам решил выхлопотать у короля полное помилование для него.

Перна принялась мягко утешать Марианну:

— Прошу вас, поскорее внесите пеню. А я непременно попрошу за вас Его Высочество. Ах да, потребуется ещё, вероятно, залог для освобождения.

— Тысяча благодарностей! Милая моя Перна, только вы и можете теперь спасти Антуана! — госпожа Лавуазье вновь залилась слезами на плече у подруги.

До самого полудня проговорили они, и, лишь когда Перна дала ей многократные и самые твёрдые заверения, Марианна наконец-то перевела дух и вдруг, понизив голос, перевела разговор на дела сердечные:

— Кстати, слыхали ли вы о фаворитках Его Высочества наследного принца?

— О фаворитках?! — у Перны ёкнуло сердце.

— Говорят, одна — какая-то дикарка по имени Сорель, а другая — камеристка самого принца. — Марианна, без сомнения, знала о тайной склонности подруги и проникновенно прибавила: — В Версале только и толков, что позапрошлой ночью они подрались из-за ревности к Его Высочеству. Бедняжке-камеристке даже изрядно досталось, и лишь когда подоспела дворцовая гвардия, их кое-как разняли.

— Дорогая моя, быть может, и вам следовало бы поспешить! Помните: вы — та, что дольше всех пребывает подле наследного принца... Гм, вам надобно явить всю власть Первой Фаворитки и показать этим двум, каковы правила!

— Кхм-кхм-кхм... — Перна зашлась таким кашлем, что лицо её вмиг залилось краской.

Впервые в жизни её назвали фавориткой Его Высочества, да ещё и «Первой»!

И в тот же миг сердце её затопила сладостная, щемящая нега.

Она отлично знала: при её происхождении стать супругой наследного принца решительно невозможно. Оттого она до сих пор изо всех сил глушила в себе это чувство и лишь желала одного — как можно дольше оставаться подле Его Высочества и молча, издали, любоваться им.

Но нынешние слова Марианны вдруг зажгли в ней новую надежду.

В самом деле! Пусть она не может выйти за него замуж, но разве нельзя, сделавшись его возлюбленной, всё равно остаться с ним на всю жизнь? О Господи! Да о чём же она только думает?! До чего стыдно!