К западу от Реймса, деревня Мейтьян.

Поль Леоно ладонью, вершок за вершком, гладил стены своего старого дома, словно прикасался к бесценной реликвии. В его воспалённых, вечно красных от ядовитых паров глазах уже дрожали горячие слёзы.

Это был дом Леоно — дом, оставленный ему отцом, хранивший память всего его детства и юности. Потеряв его пять лет назад, он теперь снова стоял в этих родных, полных тепла стенах.

Голову господина Бока отсёк сам наследный принц, и Леоно видел это собственными глазами. В тот день, прослышав, что будут казнить откупщиков, они с женой, рискуя оставить семью голодной, бросили все дела и отправились на Луврскую площадь.

Бока трясся так, что на него жалко было смотреть, — ни следа прежней надменности, с какой он выколачивал из них деньги. А когда его уродливую, жирную голову поднял над толпой судебный пристав, Леоно с женой вместе со всеми закричали так, что охрипли до немоты.

Правда, дети их, кажется, перепугались и плакали без остановки. Тогда старший, Доми, выказал братскую отвагу: заслонил младших собой и громко объяснил им, что это злодей и Господь карает его, посылая в ад.

Но чего уж вовсе не ожидал Леоно, так это того, что неделю спустя к нему явился господин из Реймсского местного суда, велел приложить палец к нескольким бумагам и объявил, что его сорок семь арпанов земли, дом и всё прочее, что когда-то отошло к Бока, в самом скором времени будут ему возвращены.

И более того — Бока ещё и выплатит ему целых тридцать пять франков возмещения.

Господин этот был до крайности учтив и пояснил, что, согласно распоряжению Его Высочества наследного принца, Бока обязан был возместить вдвое против незаконно отнятого. Но жертв у этого изверга набралось столько, что, сколь ни дели его достояние, на каждого пришлось лишь по нескольку десятков франков.

Конечно, Бока наверняка попрятал ещё немало добра, но сыскать его теперь почти невозможно. По правде, люди, даже и добившись торжества справедливости, редко получают обратно всё, что у них отняли, а потерянных лет не вернуть уже ничем.

Однако Леоно был совершенно счастлив.

Он рассыпался в благодарностях перед судейским господином и потом ещё долгие часы всей семьёй молился за здравие наследного принца.

Спустя ещё полмесяца он наконец получил в руки купчие на дом и землю и те тридцать пять франков ассигнациями.

Тогда же Леоно занял ещё тридцать франков, — имея землю, нетрудно взять ссуду в банке, — и отвёз жену к лекарю, чтобы ей отняли два сгнивших пальца.

А после этого они всей семьёй впервые за пять лет поели тушёной говядины. Дети с непривычки так набросились, что потом полночи маялись животами и стонали, но на лицах их не было и тени страдания.

Покуда Леоно перебирал в памяти эти горькие и сладкие дни, он вдруг заметил, что жена, убиравшая пожитки, замерла на месте и, выпрямившись, уставилась в сторону двери.

— Милая, что с тобой?

— Софи, — лицо госпожи Леоно осветилось волнением, — это старая Софи! Я помню стук её копыт!

Леоно выбежал следом и увидел, как жена, смеясь и приплясывая, обнимает постаревшую, уже начавшую лысеть лошадь, радуясь точно дитя. А Софи, прижимаясь щекой к своей старой хозяйке, тоже, казалось, едва сдерживала слёзы.

Для таких хлебопашцев, как они, лошадь — всё равно что вторая опора всего дома. Есть лошадь — есть и надежда.

Потом госпожа Леоно тихо всхлипнула и, целуя обвисшую кожу Софи, сдавленным голосом зашептала:

— Старушка моя... я уж думала, мы больше никогда не свидимся...

Отец Карлро, который и привёл лошадь, утешил её несколькими словами и, осенив себя крёстным знамением, произнёс:

— Благодарение Господу. Видите, всё устраивается к лучшему?

Госпожа Леоно кивнула и добавила:

— И ещё благодарение Его Высочеству наследному принцу. И господам из Податного ведомства. И реймсским судьям...

Отец Карлро дал Леоно приложить палец к бумаге о возврате Софи и, отклонив приглашение хозяйки зайти выпить кофе, торопливо засобирался прочь:

— Уже поздно, мне надобно поспешить на крестины маленького Жозефа. Приду как-нибудь в другой раз.

— Жозеф? — удивился Леоно. — Это, верно, ребёнок Трюэлей? Но ведь его должны были крестить ещё на прошлой неделе?

— Это младший сын Коржова, — с улыбкой отвечал священник. — Да, в последние два месяца всех четверых новорождённых в деревне назвали Жозефами. Я и сам уже путаюсь.

В этой крохотной деревеньке, едва насчитывавшей сотню с небольшим дворов, за десяток лет добрая треть крестьян из-за бессчётных поборов откупщиков разорилась или впала в нищету. Но ныне семеро-восьмеро из десяти уже вернули своё добро. И теперь наследный принц почитался здесь едва ли не сразу после Господа Бога.

И простые крестьяне, по своей прямоте, выражали благодарность наипростейшим способом: называли новорождённых сыновей Жозефами. Если же рождалась дочь — то Жозефиной, на женский лад.

И по всей Франции в эти месяцы появилось на свет до шестидесяти-семидесяти тысяч младенцев, наречённых этим именем...

Отец Карлро сделал несколько шагов и вдруг обернулся:

— Да, кстати! В следующее воскресенье епархия устраивает особую мессу за здравие Его Высочества наследного принца. Смотрите же, непременно приходите.

Леоно немедля закивал:

— Мы все придём, и с детьми, отец мой.

Он обернулся к жене и негромко спросил:

— Сколько у нас осталось денег?

— Семь франков девять су, Поль.

Леоно тотчас обратился к священнику:

— Отец Карлро, я хочу пожертвовать на мессу пять франков.

У католиков «пожертвование» и означало денежный взнос.

Священник опешил:

— Это слишком много, Леоно.

— Нет, ничуть не много. Ведь всё это — возвращённое нам Его Высочеством...

.....

Западное предместье Парижа.

В только что снятом домике семьи Вианнар давали бал в честь того, что им удалось отсудить у откупщиков своё состояние.

Правда, их собственная вилла тоже была возвращена, но там царил ещё изрядный беспорядок, и госпожа Вианнар решила сперва отделать её заново, а пока они обосновались здесь.

Господин Вианнар, пусть и хранил ещё на лице следы минувших лишений, весь лучился торжеством.

Взобравшись на стул, он постучал по стеклянному бокалу и, призвав к молчанию, громко произнёс:

— Благодарю всех, кто почтил сей бал своим присутствием! Теперь же прошу всех поднять бокалы: выпьем за Его Высочество наследного принца, за нашего «Избранника Божьего»!

Все до единого вскинули бокалы и громко подхватили:

— За Его Высочество!

— За Избранника Божьего!

— Да хранит Господь наследного принца!

Однако ж несколько человек не подняли бокалов и вполголоса, с холодной усмешкой, цедили:

— Подумать только: наследный принц дозволил дворянам класть головы наравне с чернью! Это прямое поругание достойных людей.

— Именно! И этим подонкам достался тот самый эшафот, что прежде был привилегией одного лишь благородного сословия!

— Хм! Уж не намерена ли корона и вовсе посадить всякую сволочь нам на голову?!