Лицо маркиза Уэлсли сделалось чрезвычайно серьёзным.

Он молча перелистывал страницу за страницей, и вот перед ним легли строки, посвящённые внешнеполитическому положению Франции.

Столь же поразительные.

Испания, как бурбонская родня, искони была с Францией в прекраснейших отношениях.

Америка же с самого обретения независимости состояла с нею в союзе, тут и говорить не о чем.

Австрия, памятуя о громадной помощи, оказанной французами в Силезскую войну, ныне также держалась с ними на редкость дружественно.

Государства южной Германии, подписавшие с Францией «Рейнско-Сенский договор», бурно разворачивали обоюдную торговлю.

Голландские «патриоты» в своё время получили от французов поддержку и, хотя в южнонидерландском вопросе питали к ним некоторую досаду, в целом сохраняли с Францией мир.

Итальянские же державы по-прежнему колебались меж Францией и Австрией, не смея задеть ни ту, ни другую.

Россия и вовсе рука об руку с Францией осваивала Донбасс, и Екатерина II была настолько довольна французскими капиталовложениями, что, при неуклонно растущем торговом обороте, уже ходили упорные слухи, будто она намерена выдать свою старшую внучку за французского наследного принца.

У Уэлсли неприятно похолодело в груди.

Франко-русский союз?!

Это означало бы возникновение на континенте чудовищного исполина, пред которым ни Австрия, ни Пруссия, ни прочие державы были бы бессильны.

Выходило, что внешнеполитическое положение Франции было ныне почти райским.

Кроме Пруссии, у неё, почитай, и не было врагов, а к тому же она, весьма вероятно, обретала в лице России могучего союзника.

Уэлсли прищурился. Надобно было во что бы то ни стало, и как можно скорее, разрушить это международное окружение Франции, иначе, когда она превратится в континентального гегемона, Британии более не видать света.

То была исконная британская политика «равновесия на континенте»: Европа должна оставаться раздробленной, и никакой единоличный властелин в ней возникнуть не смеет.

Он поднял взор на Питта-младшего и глухо произнёс:

— Похоже, придётся браться за восстановление равновесия.

Тот кивнул:

— Именно так. Времени у нас почти не осталось.

Проследив, докуда Уэлсли долистал доклад, он прибавил:

— Далее там ещё говорится о всевозможных реформах, проведённых французами за эти два с лишним года.

— Надобно признать: проделано это было отменно.

— Сперва они решили налоговый вопрос, а заодно прижали зарвавшихся аристократов. Потом двинули банковскую реформу, привели в порядок финансы и ещё завели какой-то «Промышленный фонд развития», которым успешно уняли дворянский ропот.

— Когда всё это было сделано, их трещавшая по швам казна начала понемногу успокаиваться. Это и стало залогом последующего бурного роста их промышленности.

— Далее они предприняли земельную реформу и снискали себе поддержку широчайших народных масс. Ах да, совсем недавно они ещё и вернули себе право сбора налогов, и, хотя при этом вспыхнули кровавые стычки с откупщиками и были убиты сотни людей, в народе это лишь прибавило им сторонников.

— Герцог Лидс предвидит, что с упорядочением налогообложения французская индустрия начнёт расти ещё стремительнее и нанесёт нашим товарам на европейских рынках тяжёлый удар.

Питт-младший снова бросил взгляд на доклад:

— Прежде герцог Лидс почти не касался военной стороны, но вы только что восполнили этот пробел. И там картина не менее тревожна.

— Собственно, Его Величество уже в общих чертах одобрил поворот государственной стратегии против Франции.

— Сейчас я обязал министров представить свои соображения по вверенным им областям, затем мы ещё проведём несколько обсуждений. Ах да, и от вас, вероятно, потребуется военный доклад.

— Когда же весь план будет свёрстан, его передадут на подпись Его Величеству для исполнения.

Он ни словом не обмолвился о парламенте. Пусть Британия номинально и управлялась парламентом, на деле крикливые депутаты, способные лишь на дешёвые эффекты, могли сколько угодно шуметь о налогах, но вопросы судьбы державы решались по преимуществу в Палате лордов и волею короля.

Питт-младший завершил свою речь и глубоко перевёл дух:

— Спокойная жизнь, похоже, скоро кончится.

Пока они говорили, карета уже замерла перед Сент-Джеймсским дворцом.

Маркиз Уэлсли сошёл на землю и увидел, что его мать и старший брат, окружённые ещё большим числом сановников, давно ждут его здесь, и со всех сторон тотчас грянули новые приветственные клики:

— Наш герой возвратился!

— Хранитель Дальнего Востока, великий маркиз Уэлсли!

Уэлсли чувствовал, что все эти славословия неприятно режут ему слух. Наскоро обнявшись с матерью и братом, он вслед за Питтом-младшим быстрым шагом вошёл в бальную залу, устроенную в честь его триумфа.

С приклеенной к лицу улыбкой он произнёс положенную благодарственную речь, станцевал первый танец, а затем забился в неприметный угол и погрузился в размышления о том, какие шаги следует далее предпринять против Франции.

К нему, колыхая белыми юбками, приблизилась стройная девичья фигура и с бокалом в руке остановилась поодаль, явно ожидая, что он пригласит её танцевать.

Эту юную аристократку звали Кэтрин Китти Пакенхэм, и Уэлсли прежде настойчиво искал её благосклонности. Но до сей поры она не слишком-то жаловала его вниманием; лишь теперь, когда он прогремел победой в Индии, её чувства, казалось, переменились.

Однако прождав десять с лишним минут, она видела, что некогда пылкий молодой офицер лишь понуро сидит, по-прежнему не глядя в её сторону и, по-видимому, вовсе не намереваясь с нею танцевать.

Раздосадованная, она уже хотела приблизиться сама, но тут заметила, что к Уэлсли направляется министр иностранных дел лорд Гренвилль, и вынуждена была, закусив губу, отступить.

— Поздравляю вас, — с улыбкой поднял бокал Гренвилль. — За великую победу!

— За победу.

Уэлсли чокнулся с ним, обменялся несколькими незначащими словами, и разговор вскоре, как и ожидалось, свернул на большую британскую стратегию.

— Вы совершенно правы: нынешняя международная обстановка для французов складывается чрезвычайно благоприятно, — заметил министр иностранных дел. — Впрочем, это не значит, что нам вовсе нечего делать.

Уэлсли, и сам некогда подвизавшийся на дипломатическом поприще, отлично знал, сколь трудно предпринять дипломатическое наступление на Францию. Он с удивлением переспросил:

— Неужто у вас уже есть замысел?

— Пока лишь в самых общих чертах. Я как раз и хотел бы обсудить его с вами, — Гренвилль всегда питал к Уэлсли глубочайшее уважение и не раз повторял, что умом далеко ему уступает.

— Я всегда держался того мнения, что ни в каком деле нельзя быть чрезмерно жадным. Не желая ничем поступиться, в конце концов рискуешь потерять всё.

Уэлсли кивнул:

— Прошу вас, продолжайте.

— До сих пор мы, ради того чтобы прочнее держать в руках торговлю с Россией, постоянно противились русским притязаниям на Польшу.

— Однако это не только оскорбляло нашего союзника — Пруссию, но и незримо способствовало раздору между Пруссией и Австрией.

Уэлсли, поразмыслив, произнёс:

— Стало быть, вы считаете, что наша защита Польши загораживала Пруссии и Австрии путь к расширению на восток?

— Именно так. Без участия России Пруссия и Австрия едва ли способны продвинуться на восток, особливо Австрия, которая, пожалуй, охотнее обратила бы силы на Румынию. А такое положение вещей есть самое желанное для французов.

(Конец главы)