Для французского министра торговли всё это оборачивалось непрерывным, свыше десяти процентов в месяц, ростом вывоза.

Фабрики, пострадавшие от прежней заказной аферы, хотя и получили вспоможение и сбыли большую часть запасов, уже почти не несли урона.

Но вот лишние рабочие, нанятые ради тех заказов, и купленные тогда же станки всё ещё висели досадным бременем.

Теперь же, с подъёмом контрабандной торговли против Англии и Португалии, почти все фабрики пустили простаивавшие мощности в ход, и даже наметился некоторый дефицит товара.

Вместе с тем всё возраставший поток грузов в сторону Южных Нидерландов заставлял Валлонский округ строиться в несколько раз быстрее прежнего: где текут деньги, там край сам собою богатеет.

Контрабандисты ради удобства подвоза даже собрали собственные средства и продлили задуманную Жозефом бревенчатую дорогу от Эно до Остенде дальше, до самого Люксембурга, а там и до Вердена, где она сомкнулась с внутренней французской сетью таких же дорог.

Сам Остенде из никем не замечаемой рыбацкой гавани в несколько месяцев превратился в порт кипучей, неслыханной жизни.

Сюда валом валило население французского севера, франкоязычные жители Южных Нидерландов и даже во множестве итальянцы, привлечённые высокими заработками «особой торговли».

Правда, из-за того, что искавших места матросов набежало чересчур много, плата упала со ста франков в месяц до восьмидесяти. Но и это оставалось жалованьем до крайности завидным.

А весь этот люд требовал крова, пищи, одежды, и заработанные деньги надобно было куда-то тратить. Вслед за матросами потянулись каменщики, плотники, сапожники и даже «погибшие создания».

Вокруг гавани, как грибы после тёплого ливня, принялись вырастать жилые дома, лавки, весёлые заведения.

Население остендской округи в одночасье подскочило с четырёх с небольшим тысяч до пятидесяти и продолжало расти.

Австрийское правительство и прежде не слишком властвовало над Южными Нидерландами, а эти десятки тысяч франкоязычных и вовсе не обращали никакого внимания на указы из Брюсселя. Меж тем влияние Валлонской торговой палаты неуклонно ширилось на весь северо-запад края.

Можно сказать, не опасайся Жозеф раздражить Австрию, он мог бы в единый миг присоединить к Франции все земли к югу от Брюсселя. Такого побочного приобретения он прежде и вообразить не мог.

Но когда одним радость, другим — горькая беда. В то самое время, как в Остенде морская торговля кипела день и ночь, Лондон стоял на пороге ужасающего «землетрясения».

В кофейне близ Темзской гавани Месмер, принявший обличье учёного мужа, с досадой глядел на далёкие громады лондонского Сити и сокрушённо вздыхал:

— Я уверен: этот сэр Энфиджип уже заглотнул нарисованную мною приманку. Три дня, от силы три дня, — и он вложил бы пятьдесят тысяч фунтов в облигации компании.

Он перевёл взгляд на смаковавшего кофе Калонна:

— А вы не дали мне этих трёх дней.

Калонн не удостоил его ответом. Зато сидевший тут же, приклеив себе две жиденькие полоски усов, управляющий компании «Молния» Стэллер негромко пояснил:

— Баронета Мордонта уже припёрли в парламенте, долее тянуть было решительно невозможно.

Из-за того, что сдача лондонского газоосветительного прожекта откладывалась раз за разом, пробивавший этот проект депутат Мордонт сделался мишенью для политических противников и потерял лицо до последней крайности.

Тогда Мордонт явился к лондонскому мэру и строжайше повелел ему до исхода сего года предъявить нечто такое, «что заставит парламент умолкнуть».

Мэр немедленно с готовностью согласился.

Он был преисполнен уверенности: строительство лондонских газовых фонарей завершено на восемьдесят процентов. Оставалось лишь дать газ и провести испытания — и дело можно было пускать в ход.

Этот объём работ покрывал едва ли не весь город, и мэр верил, что в тот самый миг, когда Лондон воссияет во тьме, парламентские господа расцветут улыбками.

Да, в «Молнии» уверили мэра Херберта, что лондонский газоосветительный прожект близится к окончанию, и тот нимало не усомнился: ныне все улицы и переулки Лондона были густо уставлены фонарными столбами, изящными по форме, сработанными на совесть, с прочными болтами, — всё дышало промышленной красотой.

Одного лишь Херберт не знал: кроме красоты, в этих фонарях не было ровно ничего.

Все до единого столба были изготовлены и поставлены субподрядчиками в строжайшем согласии с чертежами, выданными «Молнией». Трубные стыки не могли держать уплотнения, необходимые вентили отсутствовали, а материал самих труб был подобран столь «изысканно», что ручательство давалось: не пройдёт и года после укладки, как их проест насквозь.

Таким образом, даже если британцы выбросят ещё целую уйму денег и наймут новых подрядчиков подхватить эту «недостройку», — ровно через год им придётся выкорчевать из земли все трубы до единой, и цена этой работы выйдет ещё выше, чем прокладка с самого начала.

Затем Херберт потребовал, чтобы «Молния» пустила уже построенные фонари в дело.

Ради будущности депутата Мордонта мэр самолично издал объявление, что на исходе года состоится величественная церемония зажжения лондонских газовых огней.

Разумеется, фонари были обречены оставаться тёмными. Посему Калонн и Стэллер, по зрелом размышлении, решили: бежать.

Да и награбили они, по чести сказать, уже сверх всякой меры.

.....

Спустя считанные часы после того, как судно с Калонном и его людьми покинуло Темзскую гавань, лондонский мэр, баронет Мордонт и толпа сановников явились на место торжества.

Но когда Херберт выслушал торопливый шёпот своего помощника, лицо его омрачилось гневом. Ни управляющий «Молнией», ни кто-либо из её высших чинов не явился, и найти их не могли решительно нигде.

Херберт обвёл взглядом тысячные толпы горожан и стаи журналистов, и сердце его кольнуло дурное предчувствие. Однако, заметив неподалёку механиков в мундирах «Молнии» и владельцев фирм-подрядчиков, участвовавших в прокладке труб, он чуть перевёл дух.

Были бы на месте механики и сумели бы зажечь фонари — а счета со Стэллером можно свести и потом.

Солнце покатилось к закату. Депутаты, мэр и прочие произнесли блестящие речи, и как раз к той минуте небо достаточно потемнело.

Баронет Мордонт в волнении мановением руки подал знак:

— Да разгоним же светом лондонскую ночь!

Десятки фонарщиков кинулись по местам, каждый отворил стеклянный колпак и просунул к горелке длинный шест с тлеющим концом.

И тут же на лицах их выразилось недоумение. Они принялись проверять вентили и снова подносили огонь.

Ночь оставалась такою же чёрной, как прежде.

Фонарщики метнулись пробовать другие столбы — ни единый не загорался.

Прошло полчаса. Со всех концов Лондона примчались вести: ни одной лампы зажечь не удалось.

Херберт вперил яростный взор в механика «Молнии». Тот с убитым видом взмолился:

— Господин мэр! Должно быть, газ не пошёл по трубам. Я уже отрядил людей осмотреть…

Однако осмотр не дал никаких плодов. Ещё час спустя Херберт с помертвевшим лицом объявил:

— По причине технической неполадки церемония зажжения переносится.

Наутро он с отрядом чиновников ринулся в правление «Молнии» вершить расправу.

Стэллер и его приближённые по-прежнему отсутствовали. Один из механиков, трепеща, доложил мэру:

— Я освидетельствовал главный выводящий патрубок — там действительно нет газа.

— Так ступайте осмотреть ваш перегонный завод! — рыкнул Херберт.

Механик лишь беспомощно понурил голову:

— Но, господин мэр, туда дозволено входить одному только главному инженеру…

(Конец главы)