Площадь перед собором Парижской Богоматери мгновенно замерла в тишине.

Дамы, что ещё секунду назад готовились торговаться за «Первый билет», застыли в изумлении: да кто же это?! Разве можно так, безо всяких правил!

По-обычному все накидывали по тысяче, по две, по три, постепенно накаляя страсти, пока наконец несколько богатейших и самых упрямых девиц, раскрасневшись до корней волос, не доходили до исступления, и одна из них, потеряв голову, выкрикивала неслыханную цену, сокрушая всех соперниц…

А здесь кто-то сразу взвинтил цену на тридцать с лишним тысяч, взметнув её на чудовищную высоту в сорок тысяч франков!

Вся площадь вытянула шеи в ту сторону, откуда прозвучало «сорок тысяч». Большинство разглядело лишь чёрно-белое, отделанное кружевами платье, те же, кто стоял ближе, увидели лицо его обладательницы — столь прекрасное, что у них перехватило дыхание.

Архиепископ Бомон, видя, что наступило неловкое молчание, отчаянно замигал клирику, что вёл «торги».

Тот торопливо кашлянул, осенил себя крестом и обратился к толпе:

— О, благочестие сей девицы позволило ей омыться лучами Господними. Итак, кто ещё желает явить Господу свою святую веру и душу?

Ответом было безмолвие.

По правде сказать, среди присутствующих нашлось бы ещё несколько дворянских дочерей, способных выложить сорок тысяч, но все они колебались.

То, с каким напором Камелия взметнула цену, ясно говорило: она не постоит за деньгами и не отступится. Предложи они сейчас свою цену — она, того и гляди, накинет ещё десять-двадцать тысяч. И что тогда? Тягаться дальше — выйдет чересчур дорого, а отступить — значит признать своё поражение. Уж лучше сделать вид, что вовсе не собирались спорить, и пусть себе забирает.

На деле же эта простушка Камелия вовсе не помышляла ни о какой тактике. Она лишь слыхала, что «Первый билет любви» обладает чудесной силой: в прошлом году мадемуазель де Бребеф, заполучив его, вскоре получила предложение руки и сердца от своего избранника, а тот прежде, казалось, не выказывал к ней большого интереса.

И вот она, желая пробудить к себе любовь наследного принца, явилась «купить» этот билет. Да, она никогда не участвовала в торгах и полагала, что просто платит церкви, а потому, помня прошлогоднюю «цену» в сорок с лишним тысяч, возьми да и выпали её разом.

И, сверх ожидания, это произвело ошеломляющий, останавливающий эффект.

Клирик, что вёл торги, пускался во всевозможные увещевания, речи его лились рекой, но за две-три минуты так никто и не прибавил ни гроша.

Сердце архиепископа Бомона обливалось кровью. Он вложил столько сил, раструбил о празднике святого Валентина на все лады и ждал, что «Первый билет» уйдёт за баснословную цену, а вышло — ещё на пять тысяч меньше, чем в прошлом году.

Стоявший на помосте клирик понял, что долее тянуть невозможно, и наконец громогласно объявил, что Камелия сподобится Господнего благословения.

Архиепископ Бомон с помертвевшим лицом принял в руки изукрашенный билет любви, окропил его святой водой, произнёс молитву и с великой торжественностью вручил Камелии.

Едва судьба «Первого билета любви» была решена, толпа хлынула к вратам собора. Там уже полтора десятка клириков торговали любовными билетами. Те, кому не удалось урвать первый, могли купить билеты более слабого действия: самые дешёвые — по пять су, благословлённые самим архиепископом — по три франка, а окроплённые святой водой — по семь.

Камелия же, раскрасневшись от восторга, прижимала к груди свой билет и спешила отыскать в церкви уединённое место, чтобы, как гласило церковное объявление, вписать в него имя наследного принца, после чего Господь заставит его в неё влюбиться!

Но едва она выбралась из толпы и вступила на церковную галерею, как нос к носу столкнулась с двумя дворянскими девицами. Та, что слева, в тёмно-розовом платье-колоколе, и была той самой, что только что предлагала за билет семь тысяч франков.

Обе они с хищным вызовом уставились на Камелию. Та попыталась свернуть и обойти их стороной.

Но тут она услышала ядовитый, полный язвы голос «Розового колокола»:

— Ха! Что может быть смешнее? Какая-то дикая девчонка из Австрии, без капли дворянской крови, посмела явиться в Нотр-Дам за «Первым билетом любви»!

Не думай, будто мы не знаем твоих грязных помыслов! Ты вообразила, что этот билет заставит Бога помочь тебе прилепиться к Его Высочеству? Ха! Грёзы пустые!

Её спутница, с выражением лютой сообщницы, скривила губы и поддакнула:

— Именно! Даже получи ты этот билет, Его Высочество никогда на тебя не взглянет, его лишь стошнит от одного твоего вида!

Камелия тут же опустила голову и в ужасе хотела лишь одного — поскорее ускользнуть.

Но «Розовый колокол», видя её робость, лишь пуще раззадорилась и заступила ей дорогу:

— Сорок тысяч франков! Ха-ха, для тебя-то это, верно, целое состояние? Жаль, что зря выбросила.

Знай же: лишь особа столь высокого рождения, как я, способна заинтересовать Его Высочество, и мне вовсе не нужен для этого какой-то билетик.

Она чувствовала себя жестоко униженной тем, что Камелия осмелилась бросить ей вызов этими сорока тысячами, — по крайней мере, так она это воспринимала. Вдобавок она и сама была тайной поклонницей наследного принца и пришла за билетом именно ради того, чтобы привлечь его благосклонность, а тут по Версалю ползли слухи, будто Камелия метит в фаворитки. Всё это душило её злобой и завистью.

— Я… вы… как… как вы можете… — Камелия до того растерялась, что слова застревали у неё в горле, и слёзы так и кружили в глазах.

«Розовый колокол» ткнула пальцем в Камелию и с деланным смешком обратилась к подруге:

— Ты погляди, как она притворяется жалкой, будто мы её обижаем. Верно, и перед Его Высочеством она пускает в ход эти же штуки, чтобы соблазнить его.

— Фи, фи! Австрийская потаскушка, прибереги свои смехотворные слёзы! Предупреждаю: не смей писать имя Его Высочества на этом билете! Слышишь?

Обе они без устали сыпали насмешками. Такова была привычка версальской знати: гордясь древностью рода, они от глубины души презирали всякого, кто не носил титула, а тем паче — явившегося из Австрии.

И вот эта, презираемая ими, была вдобавок поразительно хороша собою, имела доступ к Его Высочеству наследному принцу, а нынче ещё и прилюдно нанесла им обиду. Теперь им хотелось одного: вылить на неё всю свою злобу и как следует унизить.

Камелия же лишь глотала слёзы и лепетала:

— Вы… вы… это слишком…

В этот самый миг Перна, сжимая в руке семифранковый билетик, проходила по дальней стороне галереи. До слуха её донёсся словно бы знакомый голос. Она отступила на несколько шагов и обернулась туда, где толпился десяток зевак.

— Камелия?

Она увидела копну вьющихся золотых волос, невольно нахмурилась и быстро направилась к месту свары.

— Таких, как ты, прислужниц, возле Его Высочества сотни, и только ты смеешь мечтать…

«Розовый колокол» ещё не кончила своей тирады, как перед нею, заслонив Камелию, встала высокая, стройная женщина в тёмно-зелёном платье.

— Прочь!.. — начала было та в бешенстве, но, разглядев, кто перед нею, отпрянула на полшага и смешалась: — Ма… мадемуазель Перна.

Перна была хоть и из мелкопоместных дворян, но в Версале её почитали первой фавориткой наследного принца. Его Высочество чрезвычайно дорожил ею и даже брал с собою на войну.

Перна метнула взгляд на безутешно рыдавшую Камелию и ледяным тоном спросила «Розовый колокол»:

— Мадемуазель Эрио, что здесь происходит?

— Мадемуазель Перна, я… кхм… я лишь внушала этой низкородной особе, чтобы она не смела питать пустых надежд в отношении Его Высочества.

Перна заметила зажатый в руке Камелии билет любви и враз поняла всё — она и сама только что видела сцену, как та швырнула целое состояние. Пусть Камелия была ей соперницей, но остаться безучастной при таком зрелище она не могла.

В ней говорила выучка военного лагеря, где она повидала куда более суровые вещи. Она обернулась к мадемуазель Эрио и холодно произнесла:

— Вот как? Быть может, мне доложить Его Высочеству о ваших подвигах? Рассказать, что сегодня кто-то прилюдно остановил его камеристку, поносил её происхождение и требовал держаться от него подальше? Думаю, Его Высочество наследный принц будет вам чрезвычайно признателен за столь доброе сердце. Не так ли?

— Нет! Умоляю вас, не делайте этого! — Эрио в ужасе переменилась в лице и отчаянно замотала головой. — Я вовсе не…

Она подняла глаза на Перну и, видя её непреклонность, стиснула зубы и, склонив голову перед Камелией, проговорила:

— Я приношу извинения за все эти слова. Прошу вас, простите меня.

Поток слёз у камеристки тут же стал ещё обильнее.

Перна погладила её по спине и бросила Эрио:

— Надеюсь, ничего подобного более не случится.

Когда две дворянские девицы убрались восвояси, Перна потянула Камелию за собою прочь из толпы. Заметив, что та всё ещё заливается слезами, она, не найдя иного места, свернула в церковь и, толкнув первую попавшуюся дверь, вошла в молитвенную комнату.

Всё внимание её было поглощено служанкой, и она не заметила, что у дверей стояло несколько гвардейцев в штатском.

А те отлично знали и Перну, и Камелию и, полагая, что они пришли сюда по уговору с наследным принцем, пропустили их без помех.

Перна усадила соперницу на скамью, платком осушила ей слёзы и принялась утешать:

— Не кручиньтесь. Они просто завидуют вам. Вы красивее их всех и вдобавок получили Первый билет любви.

Да что они… По правде сказать… даже я сама вам завидую. А зависть, знаете ли, делает людей глупыми…

Камелия вдруг прильнула к её тонкой талии и сквозь рыдания пролепетала:

— Бла-благодарю вас, мадемуазель Перна. Если бы не вы, я и не знала бы, что делать…

Она снова потупилась:

— Но, в сущности, они были правы. Я низкого звания и вовсе не смею питать глупых мечтаний о Его Высочестве…

И вот тут-то, на задней скамье в молитвенной капелле, человек, что сладко спал, растянувшись во весь рост, был разбужен их голосами.

Человек снял с лица «Библию», которой укрывался, и протёр заспанные глаза. То был Жозеф.

По правде, винить его не приходилось: слишком уж усыпительным чтением оказалось Писание, да вдобавок он накануне засиделся допоздна над донесениями с Карибского моря и только что провалился в сон самым бессовестным образом.

Он уже хотел было подняться и пойти справиться, завершилось ли празднество, как вдруг осознал, что только что слышал девичьи голоса.

Он осторожно выглянул из-за спинки скамьи и увидел Перну и Камелию; они сидели на первой скамье вполоборота к нему.

«…»

Жозеф уже занёс руку, чтобы окликнуть их, но тут услышал, как Перна говорит:

— Не должно вам так думать. Всякий человек вправе добиваться своей любви, а тем паче — такая прелестная и милая девица, как вы.

Жозеф заколебался: выйди он сейчас, они непременно решат, что он подслушивал. И он тихо опустился обратно на своё ложе.

— Благодарю вас за добрые слова, — Камелия глубоко перевела дух и, словно приняв величайшее решение, сунула свой билет Перне: — Мадемуазель Перна, я знаю, что вы тоже любите Его Высочество наследного принца и что именно вы — та, кто его достоин.

Возьмите этот билет любви. Я желаю, чтобы он принёс вам то счастье, о котором вы мечтаете.

Перна изумлённо взглянула на драгоценный билет и поспешно отодвинула его обратно, мягко проговорив:

— Что вы… как я могу принять такое? Он слишком дорог. И вы должны стоять за свою любовь. Мне думается, Его Высочество не отверг бы вас.

У Жозефа от изумления разинулся рот. Похоже, он услышал то, чего ему слышать вовсе не следовало!

Камелия явно была поражена:

— Но, мадемуазель Перна, разве вы не сердитесь, что я хочу отнять у вас Его Высочество?

— Отнять? — Перна вздохнула. — Да разве Его Высочество может принадлежать одной мне?

Она поглядела на камеристку с горькой улыбкой:

— Вы сами знаете: супругой Его Высочества может быть только принцесса. И даже если он и хранит меня в своём сердце, я, самое большее, смогу стать лишь его фавориткой…

Его Высочество столь совершенен, столь полон обаяния. По правде, одна возможность всегда быть подле него — уже Господня милость. Могу ли я ещё и мечтать владеть им безраздельно?

Камелия долго не решалась заговорить, потом наконец подняла глаза и прошептала:

— Стало быть, и я могу…

— Это ваше право, — кивнула Перна. — Если Его Высочество вас полюбит, значит, вам и быть подле него, заботиться о нём, дарить ему радость и покой.

Конечно, это едва ли справедливо по отношению к вам, но за любовь всегда приходится чем-то платить.

Видите, наши судьбы так похожи: обе мы пленены одним совершенным духом и обе готовы ради него на всё.

Перна и сама не понимала, зачем говорит всё это Камелии. Быть может, чувство, что так долго томилось в её груди, искало выхода, а та, что сидела сейчас перед нею, способна была понять это чувство лучше всех.

Камелия поднялась и присела перед Перной в реверансе:

— Вы… вы так добры. Теперь я понимаю, отчего Его Высочество не может обходиться без вас.

Жозефу показалось, что голова его сейчас треснет.

Неужто все девицы здешнего века столь великодушны?!

Случись такое в той восточной империи, уж набралось бы серий на пятьдесят дворцовых козней, с мускусом, приворотными зельями и тому подобным. А здесь вы так мирно и полюбовно толкуете о таких предметах?

Ах, нет… постойте, ведь речь-то, кажется, идёт о нём самом!

Ну что за девчонки…

Жозеф вдруг запнулся. Он всегда по привычке считал их маленькими, но на деле-то Перне, кажется, стукнуло уже девятнадцать, да и Камелии вот-вот исполнится восемнадцать.

А ему самому в этом году — семнадцать, и он скоро станет совершеннолетним.

Он невольно покосился на мышцы своей руки: случись и впрямь что-то меж ними, — это было бы, кажется, даже вполне естественно…

И отчего-то вдруг ему пришло в голову: а если бы пришлось выбирать между Перной и Камелией, — кого бы он выбрал?

Обе — редкостные красавицы, обе нравом кротки и милы, и обе к нему всей душой.

Ах… нелёгкая же это задачка!

(Конец главы)