Колодзейчич переглянулся с другими членами комитета, судорожно сглотнул и всё ещё колебался:

— Господин Шуман, даже если моряки и рабочие согласятся оборонять Гданьск, у нас нет довольно оружия.

Шуман слегка улыбнулся:

— По чести сказать, вы знаете, я веду и кое-какие не вполне обычные дела. Надеюсь, вы не станете на меня доносить.

Судно «Толстяк Филс», что стоит в порту, — моё. На его борту — оружие, предназначенное для продажи в Персию. В случае крайней нужды мои персидские покупатели могут и подождать.

Глаза у Колодзейчича полезли на лоб:

— Какое… какое поразительное совпадение! Ах, не соблаговолите ли вы сказать, сколько же на нём «товара»?

— Три с половиною тысячи кремнёвых ружей и боевых припасов к ним на четыре месяца.

Разумеется, то был отнюдь не купеческий корабль, идущий в Персию. Жозеф заранее подготовил этот груз для Гданьска, и судно всё это время стояло за пределами гавани.

— О Господи! Благодарение Тебе, что Ты ещё милуешь Гданьск! — с лица Колодзейчича наконец сошла тень ужаса.

Как поляк и притом вкладчик порта, он, разумеется, не желал, чтобы город попал в чужие руки.

Прежде он просто не видел возможности к сопротивлению, и ему оставалось лишь сдаться. Теперь же перед ним блеснула надежда.

Ромилев тоже смотрел на Шумана с безмерным изумлением и волнением.

Сам он намеревался со своими четырьмя сотнями патрульных до последнего вздоха защищать порт, но никак не ожидал, что француз принёс с собою столько «приятных неожиданностей».

Тут он припомнил ещё одно:

— Господин Шуман, нам потребуются и пушки. Ежели у вас сыщутся…

— Пушек у меня, увы, нет.

Видя, как вытянулись лица собравшихся, Шуман немедленно прибавил:

— Но разве вы забыли? Здесь, в порту, стоит множество вооружённых купеческих судов. Мы можем снять с них орудия и употребить в дело.

Ромилев нахмурился:

— Едва ли судовладельцы согласятся одолжить их нам…

Шуман обернулся к Колодзейчичу:

— Прошу вас от имени комитета произвести принудительное изъятие всех купеческих судов в порту.

— Да разве так можно?!

— Объявите им, что всякое судно, внёсшее вклад в оборону порта, получит освобождение от пошлин сроком от одного до трёх лет. Я уверен, они охотно пойдут на это.

Час спустя портовые патрули уже прочёсывали город, задерживая пруссаков.

Одновременно весь Гданьск наводнили книжицы, в которых подробно описывалось, как Пруссия вероломно, в сговоре с Россией, нанесла Польше удар в спину.

В конце книжиц Гданьский распорядительный комитет призывал всех жителей собраться у Пакгауза номер один и вместе встать на оборону порта.

При этом объявлялось, что всякий, кто получит увечья в бою, будет пользоваться призрением наравне с солдатами польской регулярной армии.

Книжицы эти, разумеется, были отпечатаны загодя и горами громоздились в трюме «Толстяка Филса».

В единый миг весь Гданьск вспыхнул яростью.

И матросы, и портовые рабочие, на чём свет понося подлое вероломство пруссаков, толпами валили к Пакгаузу номер один.

Многие из них давно уже рвались возвратиться в Варшаву и встать в ряды против русских, но пруссаки под надуманными предлогами перекрыли дороги на Марьянбург и Тухель, и им оставалось лишь ждать нового выхода в море, чтобы высадиться где-нибудь в Курляндии и уже оттуда кружным путём пробиваться домой.

Теперь же они могли сражаться за родину прямо здесь, в Гданьске!

.....

Четыре дня спустя.

Хорн привёл свои вымотанные непрерывным маршем прусские войска к Гданьску.

Никакой ожидаемой им картины — перепуганных поляков, высыпавших навстречу, — не было и в помине. Даже пруссаки, жившие в порту, не показывались.

А ведь он знал, что здесь постоянно работало и держало купеческие суда до шести-семисот прусских подданных.

Вскоре возвратились конные разъезды и доложили, что сам город почти пуст, а из зданий вывезено почти всё, что имело хоть какую-то ценность.

Хорн в ярости сдавил хлыст.

Он мчался сюда со всей возможной скоростью, но эти трусливые поляки всё же ускользнули!

Он перевёл дух. Нежданный куш уплыл, зато, по крайней мере, эта важнейшая гавань оказалась в его руках, и Его Величество король, без сомнения, осыплет его наградами и милостями.

Он обернулся к стоявшему подле офицеру:

— Пусть солдаты занимают порт. Да осмотрят склады — быть может, кое-что и не успели вывезти.

.....

В богато убранной вилле Хорн вместе со своими генералами как раз обсуждал дальнейшее наступление на Куявию, когда вдруг с северо-востока донёсся раскатистый пушечный гул.

Он нахмурился и шагнул к окну. Над среднею частью порта вздымались чёрные клубы порохового дыма. Хорн резко обернулся к ординарцу:

— Послать узнать, что там происходит!

Ещё прежде чем тот вышел из временного штаба, в комнату влетел вестовой и, отыскав адъютанта, едва переводя дух, выпалил:

— Донесение! На восточной стороне Степплатского полуострова — бастион! Мы попали там под губительный огонь поляков! Потеряно более сорока человек!

Пруссаки, до крайности презиравшие поляков, почти без разведки приблизились к «усадьбе барона Лакоста», и в один миг ядра выкосили у них чуть не полроты.

Хм, матросы с «Толстяка Филса» были весьма искусны в обращении с пушками: как-никак, они больше года изучали артиллерийское дело в Парижской полицейской школе.

И теперь эта сотня с лишним обученных канониров превратилась в главную боевую опору бастиона.

Лицо Хорна помрачнело. До сего дня он ни разу не получал никаких донесений о том, что в Гданьске выстроен бастион.

Прибыв к Степплатскому полуострову, он наконец разглядел в подзорную трубу эту «усадьбу», отделанную с превеликой красотой, а за её внутренней оградой — зияющие жерла орудий.

Шуман реквизировал с купеческих судов, стоявших в Гданьской гавани, свыше восьмидесяти пушек.

Конечно, на суше обращаться с корабельными орудиями было далеко не так ловко, но число их было велико. Их заранее навели каждый ствол на свой небольшой участок, и, едва в поле зрения появлялся враг, — открывали огонь лишь те пушки, что глядели в нужную сторону, и оттого били весьма скоро.

Хорн немедля бросил на приступ этой искусно обставленной твердыни два батальона застрельщиков.

По разведывательным сведениям, весь гарнизон порта составляли лишь четыреста польских портовых патрульных.

Эти люди, не то полиция, не то армия, большой боевой силою не обладали и, даже опираясь на бастион, едва ли могли выдержать натиск тысячной толпы регулярных солдат.

Однако когда прусские солдаты под смертоносным огнём пушек с превеликим трудом приблизились к самому бастиону, из амбразур его наружной стены высунулась тысяча чёрных ружейных стволов.

Залпов почти не было, и целились защитники из рук вон худо, но пространство перед бастионом было до крайности узко. Сгрудившиеся там пруссаки всё равно понесли страшный урон от беспорядочно летевшего свинца.

В отличие от полевого боя, где непременно требовалось стоять в стройных линиях, чтобы дать плотный огонь, оборона твердыни вовсе не нуждалась в равнении.

Достаточно было лишь уметь держать кремнёвое ружьё, стоять на одном месте и стрелять.

Вот почему Шуман не побоялся после самых кратких уроков ставить на стены даже простых портовых грузчиков.

Видя, как его солдаты откатываются вспять, Хорн в бешенстве велел штабным подтянуть артиллерию и подавить бастион пушечным огнём. Но тут же припомнил, что весь артиллерийский полк он оставил при Хопнере…

Лишь полмесяца спустя к Гданьску удалось доставить десяток с небольшим орудий.

А тем временем весть о том, что Западная Польша, а с нею и Гданьск, стали жертвой прусского вторжения, наконец донеслась до Варшавы.

(Конец главы)