Впрочем, никто из врачей даже не обмолвился о том, что шприц способен облегчить страдания больного. Жозеф прервал поток восхищённых возгласов и спросил напрямик:

— Так кто же сумеет изготовить эту вещь?

Ламарк, поразмыслив, ответил:

— Часовщик. Они способны вытачивать детали тончайшей работы.

— Ювелир, — подала голос Перна. — Самая хитрая часть этого шприца — полая игла. Я видела у Её Величества гребень в виде фрегата, и пушечные стволы на нём как раз пустотелые.

Жозеф тотчас припомнил матушкин корабельный убор: тамошние пушечки и впрямь были немногим толще зубочистки. Он кивнул:

— Вызвать и часовщика, и ювелира. Да, кстати, ещё одолжите у отца пару слесарей-замочников.

Благодаря нынешней превосходной системе рельсовых дорог Парижа не прошло и часа, как семеро королевских мастеров прибыли на Парижскую фармацевтическую фабрику. Лучшие ремесленники Франции обступили заново вычерченный дофином точный эскиз, с добрых десять минут обсуждали его, распределяя, кому что делать, а затем разложили инструменты и приступили к пробной работе.

Ювелир скатал из серебряного листа пустотелую трубку толщиной с зубочистку, раскалил её докрасна и, зажав оба конца, принялся осторожно вытягивать. Трубка удлинялась и одновременно становилась всё тоньше. Но едва её диаметр достиг половины зубочистки, серебро вдруг разорвалось посредине. Ювелир ничуть не пал духом, торопливо отбросил брак и приступил к новой попытке…

Цилиндр самого шприца поначалу поручили слесарю выточить из латуни, но быстро убедились, что плавка и литьё отнимут непозволительно много времени, и в конце концов решили взять легкоплавкое олово. Жозеф понимал, что в олове обыкновенно содержится малая примесь свинца, но если уколов будет считанное число, вреда выйдет ничтожно мало, и потому не стал вмешиваться. Быстрота была сейчас превыше всего.

Два часа спустя перед Жозефом лежал тускло-серебристый шприц — немного неуклюжий, чуть толще большого пальца слесаря. Иглу ради простоты изготовления вплавили прямиком в оловянный цилиндр. Шток с поршнем выточили из цельного дубового прутка — такое решение легче всего обеспечивало герметичность. Словом, всё выглядело собранным на живую нитку. Но серебряная игла не шла ни в какое сравнение с кустарщиной остальных частей: после многих десятков попыток ювелиру удалось вытянуть её почти до того же диаметра, что и у игл для внутримышечных инъекций в грядущих веках. Жозеф опробовал шприц чистой водой, убедился, что он пригоден, и немедленно вручил Перна — стерилизовать паром.

Чуть более десяти минут спустя доктор Ламарк, следуя совету Его Высочества, уменьшил дозу пенициллина до восьми десятых грамма и с трепетным, непривычным чувством взял в руки первый в мире шприц, готовясь сделать Камелии укол. Тут Жозеф заметил, что ассистент Ламарка принёс какую-то жидкость для разведения порошка, и насторожённо спросил:

— Доктор Ламарк, что это?

— Не извольте беспокоиться, дистиллированная вода.

Для врача восемнадцатого столетия это был огромный шаг вперёд: в обычной практике снадобья разводили прямо ключевой водой, а то и, случалось, брали прямо из Сены… Ламарк, как-никак, не пропускал мимо ушей лекции дофина о врачебной гигиене. И всё же Жозефа не покидало смутное ощущение какой-то неправильности, но ухватить, в чём именно она заключается, он пока не мог и потому молча глядел, как Ламарк разводит препарат и непривычными, чужими движениями вбирает жидкость в цилиндр.

Затем кошмарно толстая, на взгляд Жозефа, игла с безупречной точностью вошла в вену на внутреннем сгибе локтя Камелии. Что ни говори, перед ним был лучший хирург Европы: рука тверда и метка.

Глядя, как лекарство медленно вливается в тело камеристки, Жозеф вдруг хлопнул себя по лбу и вскрикнул:

— Стойте! Остановитесь! Мы же не сделали кожную пробу…

Ламарк испуганно выдернул иглу. Жозеф метнул взгляд на шток — введено было меньше четверти, обошлось.

— Кожную пробу? — встревоженно переспросил Ламарк.

— Именно. Пенициллин способен вызвать острую аллергию. Следовало сперва ввести крошечную испытательную дозу.

— Однако же кроликам вводили многократно, и ни один не выказал ни малейших признаков аллергии.

— Стало быть, им просто везло…

С четверть часа пристально последив за Камелией и удостоверившись, что никаких признаков непереносимости нет, Жозеф наконец перевёл дух и уже собрался велеть продолжить инъекцию, как вдруг заметил, что Камелия нахмурилась и безостановочно стонет от боли.

Перна тотчас бросилась её утешать:

— Его Высочество пустил в ход чудодейственное средство, вы скоро поправитесь. Скажите, у вас голова болит или грудь?

— Нет… — едва слышно выдохнула камеристка. — Рука. Страшно болит.

Перна легонько растерла ей место укола и мягко проговорила:

— Всего лишь укольчик, скоро пройдёт.

— Нет, не только. Вся рука… до самого плеча…

Жозеф нахмурился. При аллергии, насколько он помнил, бывает сыпь, отёк, дыхание перехватывает — ничего похожего на жалобы Камелии. Он вдруг снова хлопнул себя по лбу и обернулся к Ламарку:

— Кажется, разводить антибиотик надлежит физиологическим раствором.

— Физиологическим раствором?

— Попросту — девятипромильным раствором соли.

— Отчего же?

— Какое-то там осмотическое давление…

Жозеф лишь смутно помнил, что в прежней жизни каПерницы всегда разбавляли либо физраствором, либо глюкозой. Как-то раз он спросил врача, почему так делают, и услышал в ответ, что иначе нарушится электролитный баланс и будет адская боль.

Ламарк недоумённо заморгал:

— Но, Ваше Высочество, в опытах с кроликами я пользовал именно дистиллированную воду, и действие было отменным.

Будь у камеристки сейчас хоть капля сил, она, без сомнения, яростно запротестовала бы против того, чтобы её ставили на одну доску с «двуногим кроликом».

Жозеф вздохнул:

— А скажите, кролики при этом отчаянно бились?

— Пожалуй… да.

— От боли, — он кивнул в сторону койки. — Вот как сейчас Камелия.

Ламарк выпучил глаза; было видно, что объяснение не вполне укладывается у него в голове, но, памятуя о глубине медицинских познаний Его Высочества, он тотчас склонил голову:

— Стало быть, вы полагаете, что надобно применять девятипромильный соляной раствор?

— Вот именно. И соль непременно пропустить через многократную фильтрацию.

— Сию минуту, Ваше Высочество. Сейчас всё приготовят.

К счастью, оснащение фабричной лаборатории оказалось на высоте, и уже через четверть часа ассистент поднёс полстакана старательно отфильтрованного соляного раствора. Ламарк, сообразуясь с объёмом дистиллированной воды, оставшейся в шприце, вычислил необходимое количество соли, отвесил его и втянул раствор в цилиндр. Серебряная игла вновь погрузилась в вену Камелии, и весь пенициллин до капли вошёл в её кровь.

Жозеф тем временем припомнил, что девушка уже несколько суток почти ничего не ела, и бросил Ламарку:

— Доктор Ламарк, приготовьте, пожалуйста, ещё и раствор глюкозы для инъекции.

— Глюкозы?

Жозеф нахмурился: неужто глюкоза ещё не открыта? Он попробовал описать её:

— Это такой особый сахар, добываемый из винограда, только без сладкого вкуса…

Ламарк просиял:

— Вы изволите говорить о том сахаре, что обнаружил месье Граф? Я читал его статью. Сейчас освежу в памяти: кажется, там требуется многократно очищать изюм.

Жозеф перевёл дух:

— Прошу вас, займитесь этим.

К четырём пополудни Камелия пробудилась от глубокого сна, и щёки её заметно порозовели в сравнении с утренней бледностью. Перна измерила ей температуру и торжествующе взмахнула градусником:

— Благодарение Господу — тридцать восемь и три!

(Конец главы)