Вскоре нескольких османов подвели к Костюшко. Вернее сказать, они сами приблизились, едва завидев польский стяг с орлом и всадником.

Старший из них прижал ладонь к сердцу и на французском языке проговорил:

— Полагаю, передо мной досточтимый генерал Костюшко?

Тот уже догадывался, что всё это может значить, и поспешил поклониться в ответ, тоже по-французски:

— Он самый. С кем имею честь?

— Кофанзи Озель, — осман, окинув взглядом несметное польское войско, уходившее за горизонт, перевёл дух. — Наконец-то вы прибыли! Мы — крымское сопротивление, и мы доставили вам продовольствие и лекарства.

Костюшко затопила такая бурная радость, что руки его мелко задрожали. Его Высочество дофин не нарушил слова! В самый отчаянный миг, когда войско стояло на краю гибели, он почти чудом сумел перебросить припасы прямо вглубь русских земель! Его армия не сгинет безвестно в этих чащобах. Он принёс надежду всем своим людям! Благодарение Его Высочеству дофину! Да благословит его Господь! Повинуясь первому душевному порыву, он хотел было перекреститься, но вовремя вспомнил о вере стоявших перед ним людей и лишь замер с рукой у груди, взволнованно выдохнув:

— Это поистине великолепно! Каких трудов вам стоило доставить припасы в такую глушь, господин Озель! Я бесконечно вам благодарен! — он метнул взгляд на обоз за спиной османа. Шесть или семь повозок, конечно, не могли вместить слишком много, но хотя бы нынче солдаты смогут утолить голод хотя бы наполовину. — Всё это на тех повозках? — с ноткой нетерпения спросил он.

Озель покачал головой:

— На повозках — строевой лес, генерал. Чтобы отвести глаза русским дозорам.

Костюшко опешил:

— Но вы же сказали — хлеб и медикаменты?

Осман поддел ножом подкладку одежды, извлёк из складок сложенную бумагу и протянул ему:

— Всё это — здесь.

Развернув лист, Костюшко увидел карту юго-западных русских губерний с полутора десятками красных и синих пометок.

— Что это?

— Красные точки — селения, где можно раздобыть провиант, — пояснил Озель. — Синие — устроенные нами потайные склады. Боеприпасы и палатки невозможно тайно перебросить вглубь русских пределов; когда прибудем в Крым, я постараюсь доставить вам всё необходимое.

Лишь теперь Костюшко заметил, что все точки почти в точности совпадали с маршрутом, каким его армия наступала к Крыму. Он с изумлением воззрился на Озеля:

— Я полагал, вы приведёте целый обозный караван… и уж никак не ожидал…

Тот отмахнулся:

— Для целой армии в десятки тысяч человек нужны сотни подвод. Русские отнюдь не дураки — такой груз перехватили бы ещё под Херсоном. — Он ткнул пальцем в карту. — Это замысел нашего французского друга. Несколько месяцев назад он велел нам под видом хлебной торговли малыми порциями отправлять на север припасы, что выделил султан, и возводить вдоль всего пути временные амбары для их складирования. Сами знаете, хлебом промышляет множество купцов, русские ничего и не заметили. А от Харькова до самого Екатеринослава места почти безлюдные, и можно не опасаться, что склады будут раскрыты. Когда же ваше войско выступит в поход, вы станете идти и попутно забирать всё нужное.

Костюшко и Домбровский переглянулись. В глазах обоих читалось глубочайшее восхищение. Доселе они беспрестанно гадали, каким образом дофин сумеет доставить снабжение целой армии, и неизменно приходили к выводу, что задача эта невыполнима. И вот — надо же! — блестяще используя безлюдье и глухомань здешних русских губерний, этот замысел разрешал все трудности!

— Что ж, продолжим путь, — Озель простёр руку к югу. — До Крыма ещё более трёхсот миль. Да, кстати, ближайший потайной склад лежит всего в четырёх милях к юго-западу. По дороге я смогу ввести вас в курс русских укреплений в Крыму…

Тридцать пять суток спустя. Костюшко во главе тринадцати тысяч отважных польских солдат достиг северных пределов Крыма. Рождество они встретили под Екатеринославом, под Красноярьем в снежную бурю разбили русский гарнизон и, преодолев невообразимые муки, наконец навели жерла пушек на южные врата России.

В убогой крестьянской халупе Озель поднял масляный светильник и указал на карте город на юго-западном побережье Крыма:

— Могу вас заверить, генерал, в Бахчисарае стоит лишь тысяча триста русских солдат, и дух у них вконец подорван. Стоит вам ударить — и город падёт за день. К тому же наши люди внутри окажут содействие; может, и дня не потребуется.

С тех пор как Крым перешёл к России, жившие здесь прежде османы собрали несколько отрядов сопротивления, и Озель вступил в крупнейший из них. В одном только Бахчисарае у них набралось бы до двух сотен вооружённых людей, которые только и мечтали, чтобы кто-нибудь задал русским добрую трёпку.

Однако Костюшко, улыбнувшись, покачал головой:

— Если Бахчисарай падёт, русские сделаются лишь осторожнее и примутся неторопливо стягивать кольцо вокруг нас. Но если гарнизон города станет беспрестанно слать гонцов о помощи, русские наверняка бросятся вызволять его сломя голову. Только тогда у нас появятся настоящие шансы. Посему нужно оставить русским некоторую надежду.

Три дня спустя Третий королевский полк Польши начал штурм Бахчисарая. После падения Курской крепости русские уже разгадали стратегический замысел поляков, но из-за удалённого положения Крыма поблизости попросту неоткуда было взять резервы. Русский гарнизон трепетал в панике и поначалу даже хотел открыть ворота и сдаться, и лишь когда комендант, подполковник Трубников, приказал расстрелять с десяток беглецов, порядок худо-бедно удалось удержать.

Однако, едва начался бой, русские с изумлением обнаружили нечто непредвиденное. Несметные на вид польские батальоны изрыгали отнюдь не намного более плотный огонь, чем тысяча триста защитников крепости. Трубников опустил подзорную трубу и, вне себя от возбуждения, притянул к себе адъютанта:

— У проклятых поляков вышел порох!

— Так точно, ваше высокоблагородие, — поддакнул адъютант. — После жестоких боёв под Брянском и Курском они просто не могли получить достаточного подвоза.

— Слать ещё гонцов! — вскричал Трубников. — Живо! Подойдёт подкрепление — мы удержим город во что бы то ни стало!

Так всё и вышло. В последующие десять с лишним дней бахчисарайский гарнизон сражался с поляками почти на равных. Трубников даже несколько раз водил конницу в вылазки и добился некоторых успехов. Пока наконец четыре тысячи русских солдат, спешно стянутых из Молдавии, что лежала у западных рубежей Турции, не угодили в засаду южнее Херсона. С восемью тысячами штыков Костюшко в один вечер смял эту подмогу и взял до тысячи пленных. Спустя ещё немного две тысячи русских, следовавшие из Царицына в Бахчисарай, были истреблены им до последнего человека.

Когда депеши достигли Санкт-Петербурга, вся Россия содрогнулась.

(Конец главы)