Значение порядка для кавалерии не подлежит ни малейшему сомнению; стройная конница треплет расстроенную, точно отец нерадивого сына. Домбровский, ведя крылатых гусар, прошёл сквозь рыхлую массу казаков, словно раскалённый нож сквозь масло, и отхватил от русской кавалерии изрядный кус. Под натиском смертоносных пик казаки в панике брызнули врассыпную. Домбровский тотчас же бросил три сотни лёгкой конницы преследовать самый многочисленный бегущий табун — раз в кавалерии началось повальное бегство, его погонит перед собой даже пара дворняг, — а сам собрал гусар и снова указал саблей в сердце русской пехоты:

— Пробить их насквозь!

Русские в центре, под непреклонным, почти самоубийственным натиском Третьего королевского полка, давно уже выказывали все признаки истощения, однако, пользуясь численным перевесом, выстроили необычайно глубокие шеренги и, стиснув зубы, ещё держались в перестрелке. И тут появились алые крылатые гусары. Колышущиеся за их спинами лёгкие перья били по сердцам русских пехотинцев, точно чугунные молоты. Левый фланг русской пехоты торопливо начал перестраиваться, выгибая к востоку трёхшереножный фронт, чтобы встретить кавалерийский наскок. Но выучка русских солдат была невысока, а после непрерывного форсированного марша они выбились из последних сил, так что даже когда Домбровский обрушился на них, их строй оставался кривым и расхлябанным. Гусары разом убрали пики и выхватили сабли. Алый поток пронёсся мимо самого лица левофланговой русской пехоты, и сабли, будто кисти живописца, наносили на холст поля большие, ярко-алые мазки.

В русском тылу Каховскому тотчас доложили, что казаки разбиты. Лицо его посерело. Как опытный вояка, он без малейшего колебания приказал обоим обходящим флангам немедля втянуться обратно, а сам бросил наперерез польской коннице два последних эскадрона Королевских плонских гусар — всего около трёхсот всадников. Эти два эскадрона он держал подле себя в качестве лейб-гвардии, но, видя, что центр вот-вот рухнет, махнул рукой и на них. Наконец, когда Домбровский в третий раз налетел на русскую линию, он нашарил редкую брешь. С десяток крылатых гусар тотчас ввинтились в пролом; остальные немедля хлынули следом, разрывая левый русский фланг на две неровные половины. Паника, вспыхнувшая на рухнувшем фланге, как пожар, перекинулась по всей пехотной линии. Солдаты Третьего королевского полка мгновенно ощутили, что вражеский огонь слабеет, и тут же усилили напор, а на восточном участке даже бросились в штыки.

Домбровский прорвал левый фланг русских насквозь. Теперь перед ним оставался лишь один-единственный, наспех подтянутый русский пехотный полк — около тысячи трёхсот штыков. Он оглянулся на своих гусар, уже изрядно вымотанных, потом перевёл взгляд на вражеский командный пункт, едва угадывавшийся на дальнем холме. Несколько мгновений поколебавшись, он тяжело вздохнул. Силы его людей были на исходе, кони тоже устали, — пробиться сквозь эту пехотную завесу едва ли выйдет. И тут откуда-то из-за спины донёсся протяжный звук рожка: сигнал к отходу. Домбровский раздражённо мотнул головой. Будь у него в руках ещё хотя бы три сотни сабель, будь у всех хоть немного больше сил, — и, быть может, война окончилась бы сегодня. С горечью он повернул коня и приказал отступать.

На временном командном пункте поляков Костюшко, видя, что его войска сумели до возвращения вражеских флангов благополучно оторваться от боя, с облегчением перевёл дух. Было уже около четырёх пополудни. При том расстройстве, что царило сейчас в русских рядах, о возобновлении атак не могло быть и речи. Осталось продержаться завтра. Всего один день.

Два часа спустя адъютант доложил Костюшко о потерях. Солдаты его бились доблестно и довели втрое превосходящего врага до самого жалкого состояния, но и цена вышла немалой: пехота потеряла тысячу триста человек, кавалерия — девяносто семь, да ещё два из трёх имевшихся орудий. Иными словами, завтра под рукой у него будет лишь около восьми тысяч шестисот штыков. Русские потери оставались неизвестны, но по всем прикидкам Каховский мог выставить ещё не менее двадцати шести тысяч солдат. И уж завтра он, наученный горьким опытом, ни за что не станет снова разбрасывать силы, давая Костюшко новые шансы.

Костюшко, хмурясь, склонился над картой и после долгого молчания бросил адъютанту:

— Всей армии отходить к реке Салгир. Прикрывать марш будет батальон Пасбицкого.

Салгир протекал всего в какой-нибудь миле к востоку от Симферополя, и, по счастью, крымская зима выдалась мягкая, река ещё не замёрзла.

Покуда Костюшко сражался с главными силами русских, полковник Швихциц повёл яростный штурм самого Бахчисарая. Укрепления города возводили ещё османы; на вид они были довольно изящны, но отнюдь не отличались несокрушимостью. На заре русский гарнизон увидел, как с востока приближается до тысячи польских солдат, и не слишком встревожился: прежде поляки накатывали куда большими силами, и всякий раз их легко отбрасывали. Однако очень скоро русские обнаружили, что нынешний огонь поляков ничуть не напоминает прежний жиденький — он стал воистину губителен. Тысяча с лишним польских солдат, рассыпавшись в стрелковые цепи, подобралась почти на восемьдесят шагов к городским стенам и принялась безостановочно осыпать пулями русскую пехоту, выстроенную под стенами. Русские вскоре совершенно опешили от такой плотной пальбы и лишь с помощью крепостных орудий худо-бедно удерживали равновесие.

И в этот миг полковник Швихциц лично вывел артиллерийский дивизион и, протащив пять орудий на сто пятьдесят шагов к стенам, только там остановился. Для пушек это означало бить почти в упор. Русские в ужасе поспешно развернули на них свою настенную артиллерию. Швихциц зычными командами торопил солдат крепить станины и подносить заряды. Через несколько минут три русских ядра упали совсем неподалёку, вырыли две глубокие воронки и, рикошетируя, ускакали куда-то назад. Польские пушкари тем временем уже забивали заряд.

Русского коменданта, подполковника Трубникова, от этой отчаянной, на грани самоубийства, дерзости прошиб холодный пот. Он хотел было послать пехоту выбить вражескую батарею, но сплошной треск ружейных выстрелов заставил его отказаться от этой мысли. И тут польские орудия изрыгнули пламя. Пять ядер с силой ударили в стену, разбрасывая каменную крошку. А одно — из двадцатичетырёхфунтовой пушки, что притащили аж из самого Курска, — оставило в кладке выбоину глубиной в руку взрослого человека. Русские артиллеристы на стене тоже усилили ответный огонь. Ядра, летевшие сверху, разили с утроенной силой: даже если они падали в пяти-шести метрах от орудийного расчёта, брызнувший щебень мог тяжело ранить. Двое польских канониров со сдавленным стоном рухнули в кровавое месиво. Тотчас из задней шеренги выступили двое других, молча приняв их места.

Польские пушки снова изрыгли пламя. На сей раз двадцатичетырёхфунтовка напрочь снесла верхнюю часть стены, оставив зияющий пролом. Только теперь русский комендант опомнился и завопил, махая рукой артиллеристам:

— Болваны! Картечью!

(Конец главы)