Сколько бы она ни рвала его волосы, ни била по голове, ни хлестала по щекам – ничто не приносило облегчения.

Её ярость понемногу угасала в безответной реальности, и её глаза наполнились пустотой, застыв в стеклянном взгляде.

Его некогда безупречный облик теперь искажён, растерзан, унижен бесконечным выплеском её чувств. Но даже в этом не осталось ни капли удовлетворения.

И тогда Лиззи, протянув руки, мягко сжала ладонями его щеки, заставляя смотреть на неё, и прошептала низким голосом:

— ……Я вновь заставлю твою проклятую одержимость расцвести.

И затем:

— Я сделаю так, что ты не сможешь даже прикоснуться к тем, кто тебе дорог. И, конечно, не сможешь передать им своё тепло.

— ……

— Ты не услышишь их голосов. И сам ничего не сможешь сказать. Даже написать что-либо, чтобы передать свои чувства, не выйдет.

Произнеся это, Лиззи медленно провела ладонью по его щеке и продолжила:

— Ты сможешь их видеть, но не сможешь смотреть им в лицо. И они, видя тебя, никогда не увидят твоего лица.

— ……

— Ты не почувствуешь их любимого аромата. И никогда больше твой запах не смешается с их телами.

Существовать, но не существовать.

Быть живым – и в то же время мёртвым.

Вечно бродить возле них, словно призрак, неспособный почувствовать что-либо.

Предлагая ему прожить жизнь мертвеца, Лиззи крепче сжала его щёки и резко приблизила свои фиалковые глаза к его алым.

Взаимодействие очень важно в отношениях между людьми. И чем меньше его остаётся, тем слабее становится связь между ними.

Так что……

Если они забудут тепло друг друга, запахи, лица, то и воспоминания, из которых состоит эта связь, однажды исчезнут словно мыльный пузырь.

Ферзену останется лишь бессильно наблюдать – в шаге от тех, к кому он тянется, страдая от своего безумного расстройства. И что тогда у него останется?

Всё, что он обрёл, вновь обратится в ничто.

Лиззи впервые по-настоящему захотела, чтобы он испытал сожаление.

После долгого молчания, Ферзен, наконец, медленно ответил:

— ……Если ты действительно этого хочешь – пусть будет так.

— Ха.

Алые губы Лиззи искривились в перекошенной, язвительной усмешке.

Тонкие пальцы насмешливо прошлись по его щеке и губам.

— Смешной ты человек.

— ……

— Ты и правда веришь, будто живёшь в сказке? Что они до самого конца не отпустят тебя? Что не забудут?

— Сказать, что у меня нет такой веры, было бы ложью.

Но даже если эта вера однажды рухнет, Ферзен думал, что он всё равно сможет это принять.

Разумеется, когда наступит тот момент, не нужно даже представлять – его будут ждать мучительные, невыносимо тяжёлые дни.

Но он дал обещание.

Что бы ни случилось, какую бы форму ни принял – он обязательно останется рядом.

Конечно, если она и остальные забудут его и отвернутся, живя дальше своей жизнью, это вызовет невыразимую печаль.

Возможно, глядя на всё это, он будет яростно кричать, изливая гнев, который никто не услышит и не почувствует.

Более того, как и сказала Лиззи, он, возможно, начнёт сожалеть, наблюдая как эти узы поблекнут, и тогда смысл привязать их души к Великому Храму Богов и вовсе пропадёт.

Однако……

Говорят, когда мечта превращается в сожаление, человек впервые по-настоящему осознаёт, что стал стар.

Мальчик, мечтавший стать рыцарем, повзрослев, понимает, как всё это было тщетно.

Девочка, мечтавшая стать принцессой, став взрослой, осознаёт, что это возможно лишь в сказках.

Так мечты детства неизбежно сталкиваются с реальностью. Но даже зная это, человек не перестаёт мечтать.

И потому юноша обещает возлюбленной беззаботную жизнь, где её руки не коснётся ни капли труда.

И девушка, став невестой, беззаветно верит этим словам, грезя о счастливом будущем.

Но проходит время. Юноша взрослеет – и теперь смотрит на огрубевшие, в мозолях, когда-то нежные руки своей жены. На её лицо, где появляются морщины. И вдруг понимает, что его слова не стали правдой.

А она, взрослея рядом с ним, всё чаще видит, как тот, кого она считала своей опорой, с трудом справляется даже с тем, чтобы просто удержать их дом.
И тогда, она бережно сворачивает свою мечту и прячет её глубоко в сердце.

Так боль, в которой мечты превращаются в сожаления, станут для него – существа, уже неподвластного течению времени, – ясным доказательством того, что он действительно жил как смертный. Что он старел вместе с ними.

Иными словами, Ферзен не хотел отрицать время, которое провёл, живя как человек.

Даже если это время наполнено болью, которую почти невозможно вынести.

Когда Лиззи, выслушав его до конца, медленно убрала руки и больше не отреагировала ничем, Ферзен спустя некоторое время осторожно приподнялся и бережно поднял её на руки.

*Шорох*

Лиззи, не сопротивляясь ни на мгновение, безвольно отдалась его прикосновению, словно кукла с ослабшими нитями.

Пустые, фиалковые глаза…… куда они смотрели?

……Впрочем, дойдя до этого момента, уже не было смысла задаваться вопросами.

Девять лет, что они провели, будучи связаны злой судьбой.

И если уж сегодня – день, когда они без утайки сказали друг другу больше, чем за все эти годы, то хотя бы теперь ни он, ни она не ошибутся в сделанном выборе.

— ……Пойдём.

Ферзен сделал шаг вперёд.

Незаметно прошла половина дня.

* * * * *

「 В таком случае…… откроем. 」

Боги небесного царства, наблюдавшие за Ферзеном, в конце концов тяжело вздохнули и, израсходовав огромный объём собственной кармы, открыли врата подземного мира.

В отличие от врат, открываемых из мира живых, врата, открываемые отсюда, требовали невероятного искажения причинно-следственных связей – и, следовательно, огромного объёма кармы.

Оно и неудивительно: за редким исключением, вмешательство внешних уровней подземного мира в мир живых было изначально запрещено.

По этой же причине течение времени во внешних уровнях отличалось от времени мира живых.

Чтобы боги, проводящие вечность в праздности, не привязывались к людям, им позволено было только наблюдать за человеческой жизнью как за чем-то скоротечным – быстро возникающим и столь же быстро исчезающим.

Вот почему Ферзен дал им только полдня.

И когда врата Подземного мира, на этот раз ведущие в обратную сторону, начали открываться,а небесные боги вновь начали тратить карму, чтобы воплотить волю Ферзена……

— ……

Лиззи, в ответ, также вложила в происходящее переданную ей карму

*Шорох*

「 …… 」

Вмешательство всего простой человеческой души было для богов крайне неприятным. Однако наказание, которое Лиззи собиралась наложить на Ферзена, в сущности, позволило им значительно сократить собственные затраты кармы – и потому боги небесного царства старательно скрыли недовольство с лиц.

Тем более, Лиззи владела почти половиной той кармы, что ранее принадлежала самому Ферзену. А значит, что и силы Ферзена ощутимо сократились, так что в какой-то мере они достигли изначальной цели.

И пока так размышляли Пять Богов Удачи, не ведающая их мыслей Лиззи перевела взгляд на стоящего у открытых врат подземного мира Ферзена.

Честно говоря, понять его взгляд на человеческую жизнь ей было трудно.

Это напоминало ей, как дворяне, глядя на бессмысленные мазки в произведениях известных художников, изрекают пафосные речи, наполняя пустоту смыслом.

Поэтому Лиззи считала, что для Ферзена жизнь не была чем-то по-настоящему ценным. Скорее, она была для него чем-то вроде необычного раздражителя – яркой вспышкой в бесконечном однообразии вечности.

Как у ребёнка, впервые попробовавшего сахар.

Он просто принял интерес к чему-то новому за искреннюю привязанность.

И потому уголки губ Лиззи чуть заметно изогнулись в насмешке, но довольно быстро вновь опустились, вернув лицу прежнюю пустоту.

«……»

Возможно, на самом деле она надеялась, что заблуждается в этом.

После всего страдания и отчаяния у неё не осталось ничего.

И если вся боль, которую она собирается ему вложить, тоже будет что-то значить……

Можно ли тогда считать это наказанием?

Но если даже этого она не хочет ему позволить……

Тогда какими средствами она вообще может его наказать?

Стоя перед зеркалом, Лиззи не желает видеть отражение Ферзена.

Но, наоборот, она хотела, чтобы Ферзен видел в отражении именно её.

Она не хотела быть таким же человеком, как он. Но хотела, чтобы он почувствовал, какого быть ею.

И всё же, если она сама не станет его зеркалом, этого не произойдёт.

А если спросить, почему она не хочет этого……

Ответ остаётся прежним, как и в самом начале.

Потому что даже если она вернёт ему ту же боль, стать такой же, как он преступницей, будучи жертвой, – это слишком горько и несправедливо.

*Тиск!*

Но на этом этапе Лиззи уже не могла не осознать.

Весь этот круговорот мыслей – не что иное, как механизм защиты. Отчаянная попытка оправдать саму себя.

Разумеется, её рассуждения нельзя было назвать полностью ошибочными.

Когда жертва, видя, что преступник остался безнаказанным, берёт правосудие в свои руки и сама превращается в палача, – это действительно трагично.

Однако в таких случаях жертва всё равно осознанно делает выбор в сторону мести.

И если подумать о той несправедливости, которую Ферзен обрушил на неё……
то даже если бы чувство мести полностью задавило её разум — это не казалось бы странным.

И всё же, истинная причина, по которой она продолжает прятаться за этим защитным механизмом и отчаянным самооправданием,
в том, что именно это…… и есть её ответ.

Пусть всё началось с ненависти и ярости, рождённой в отчаянии и безысходности, но в момент экзамена – когда они оказались в ловушке барьера грёз, – все эти чувства были разметаны вдребезги.

Можно, конечно, оправдаться и сказать, что её враг оказал на неё слишком сильное давление.

Но то, что она сдалась как раз в тот момент, когда могла преодолеть травму, имя которой – Ферзен, и сделать шаг вперёд…… являлось доказательством того, что Лиззи сама пошла на сделку со своей совестью – и выбрала смириться с реальностью.

Она оставила позади путь, по которому шла, ведомая жаждой мести.

И, более того, начала надеяться, пусть и наивно, что её братья, возможно, смогут принести ей и успешную месть, и спокойную, защищённую жизнь.
Эта упакованная в ложные надежды пассивность – и была её выбором.

И в итоге к чему это всё привело?

Она просто смотрела и рыдала, как тонет корабль, на котором находилась,
и не попыталась взять штурвал в свои руки.

Пусть именно Ферзен принёс ей жизнь, пропитанную отчаянием, но то, что она не смогла вырвать из неё даже крохи счастья, виновата, без сомнения, уже она сама.

И более того, посвятив свою жизнь мести, по итогу она же сама пошла на попятную.

И именно потому, что в итоге она выбрала для себя жалкую роль наблюдателя, Лиззи и продолжает так судорожно выстраивать эти отвратительные оправдания.

Если подумать…… разве не смешно вообще говорить о каком-то «выборе»?

Что она, в сущности, сделала?

Месть?

Или, может, попыталась хотя бы на пепелище воздвигнуть хрупкое подобие счастья?

Нет. Даже этот компромисс, эту попытку смириться с реальностью, она полностью отдала на плечи Роэра и Сезара.

Такое жалкое, до тошноты нерешительное поведение……

Лишь достойно второсортному злодею.

Вот почему, думая о том, чем всё завершилось для неё самой, для её семьи, для её рода, Лиззи просто не могла принять такой исход.

В конце концов, это и было её кармой в подземном мире, её единственным истинным грехом.

Проще говоря, она, Лизи пол Рианна Клодия, не могла взглянуть в лицо той себя, что пережила все несчастья.

Её угнетало вовсе не то, что она может стать таким же, как он.

А то, что, став такой же, она больше не сможет его винить.

Что, став такой же, она потеряет право быть его жертвой.

И что, если она признает это, ей придётся отказаться от образа слабой, отвернуться от собственной жалости к себе и больше не сможет перекладывать всю ответственность на злодея Ферзена.

— Ах……

И в этот момент Лиззи ясно поняла.

Юриэль.

Лаура.

Юфимия.

Джеремия.

Императорская семья Эрнес.

Точно так же, как и они, она, пусть и в другом смысле, была бесповоротно, до боли, привязана к нему.

* * * * *

— Ха…… Ахаха……

В тягучей, тяжёлой тишине, раздавшийся одинокий смешок Лиззи заставил взгляды собравшихся обернуться к ней. Она медленно подняла голову, ощущая, как все смотрят на неё.

*Тиск!*

В тот же миг она полностью, без остатка, израсходовала всю карму, которую получила от Ферзена, не оставив ни капли. И начала перекручивать все причинно-следственные связи, что до этого тщательно выстраивала.

Это было похоже на то, как если бы уже почти достроенное здание разрушили до основания и тут же начали возводить новое……

「 …… 」

В следующее мгновение пять богов уставились на Лиззи, словно потеряв дар речи.

Потому что если её вмешательство приведёт к результату, который Ферзена не удовлетворит, он без сомнения снова заставит их тратить карму, чтобы всё переделать.

Но Ферзен, глядя на искажённую ткань причинности, не произнёс ни слова.

Как это было всегда.

Он просто стоял перед Лиззи в своём величественном, непоколебимом молчании.

*Шорох*

Лиззи медленно приблизилась к Ферзену и, вытянув вперёд тонкие руки, мягко обвила ими его шею. В её движениях было что-то хищное, как будто змея, крадущаяся к ястребу, сидящему на дереве.

Пять Богов Удачи, наблюдавших за этим, невольно напряглись от странного, густого напряжения.

— Ты, кто отнял у меня всякий смысл жизни……

— ……

— В итоге сам и стал последним смыслом моей жизни. Иронично, не правда ли?

Прошлая она, что стала его жертвой.

Нынешняя она, что всё ещё хочет оставаться в этой роли.

И та, что разрывается посередине, желая остаться достойной своей семьи и рода, не предавая их память.

Верно, не отворачиваясь, а глядя на всё это в лицо, Лиззи наконец ясно поняла, как ей следует использовать искажённые весы, переданные ей Ферзеном.

Корабль её семьи затонул.

И она, бесцельно дрейфовавшая в открытом море, впервые обрела направление.

Поэтому Лиззи решила: она построит свой собственный корабль, поднимется на палубу и продолжит это одинокое плавание.

Это стало утешением – для той, прошлой себя, что стала его жертвой.

И одновременно – упрёком для той, кем она была сейчас, той, что всё ещё хотела остаться жертвой.

Это было искупление – за нерешительность, за то, что она шагнула назад и позволила себе ни мстить, ни искать крошки счастья, а просто стоять в стороне.

— Ферзен.

— ……

— Мой злодей. Если ты и вправду – всё, что у меня осталось……

— ……

— Тогда я тоже…… стану всем, что есть у тебя.

Это был первый и последний выбор, который сделала женщина по имени Лиззи пол Рианна Клодия.

Не судить его жизнь, а позволить ему взвесить, что значит она – в его жизни.

— Не пожалеешь ли об этом?

Что именно перенаcтроила Лиззи – Ферзен не знал.

Узнать это он мог бы только после возвращения, преодолев врата подземного мира и вновь ступив на землю живых.

Но смутное предчувствие у него всё же было. И потому, прежде чем сделать шаг, он задал последний вопрос, желая услышать от неё окончательное подтверждение.

Лиззи, в ответ на это, запрокинула голову и беззвучно усмехнулась, а затем мягко взяла его лицо в ладони.

— Не пожалею. Нет…… Это единственный выбор, о котором я никогда не пожалею.

— Вот как.

— Непохоже на тебя. Обычно ты не тянешь так долго.

Плавно проведя рукой по его щеке, она убрала ладонь и, отступив на шаг, протянула левую руку.

— Ты, кто с такой страстью и преданностью дарил мне самую грязную, самую отвратительную, подлую и низкую форму любви…… Позволь мне теперь посвятить тебе свою.

— ……Пойдём.

Без сомнения, она преподнесла ему отравленную чашу.

Но раз уж он знал, что всё равно вынужден будет испить её, Ферзен, поколебавшись лишь на миг, всё же протянул руку и медленно сопроводил Лиззи сквозь врата, обратно в мир живых.

В тот момент, когда он коснулся её руки, ему показалось, будто перед ним на мгновение отразилась та самая девочка, что когда-то, в юные годы, пригласила его на танец.

А тем временем, когда Ферзен с Лиззи покидали подземный мир,
собравшиеся рядом чудовища синхронно склонили головы и произнесли:

「 Да станет это великой забавой для вас.」

*Хруст!*

В следующее мгновение, не колеблясь ни на миг, Ферзен уничтожил нескольких из них, стерев их имена из Книги Имён.

Ужас перед забвением, которое стирает имя из книги подземного мира, был тем самым страхом, который он веками вдалбливал в плоть и память этих созданий.

И потому сейчас чудовища пали ниц, униженно дрожа перед ним.

Ферзен же, вновь двинувшись вперёд, мрачно поправил их слова:

— Это не забава. Это – жизнь.

Бертем Эльквиа Эриа.

Царь, не ведаюший покоя вечного сна...

Cнова ушёл в короткий, но бесконечно долгий сон.