— Ха…… Ахаха……

Последние слова Ферзена стали для Лиззи ударом, пусть и в другом смысле.

«Где именно во мне он видит лицемерие?..»

Считая это нелепой, абсурдной чушью, Лиззи уже было хотела отмахнуться. Но внезапный слабый стон Лобелии заставил её резко поднять голову.

В тот же миг она сама того не замечая сжала кулаки.

«Я вовсе не мечусь жалко между материнской любовью и жаждой мести……»

Разве можно назвать привязанностью то, что поливают клумбу только затем, чтобы затем сорвать цветок?

С этой мыслью Лиззи бережно закрыла дневник Лобелии и без лишних слов осталась рядом с больной дочерью.

* * * * *

Без сознания Лобелия пролежала до заката, и лишь тогда открыла глаза.

Лихорадка до конца не спала, но лёгкий жар придавал телу странную свежесть и даже ощущение приятной лёгкости.

Тем не менее сыпь не утихла, поэтому врач, прежде чем наступила ночь, вновь добавил антибиотик в капельницу и оставил приготовленное лекарство.

После этого Лиззи покормила дочь жидкой кашицей и развела в тёплой воде порошок из рецепта, дав Лобелии выпить.

— Ууумм ……

Даже Лобелия, которая обычно не привередничала в еде, сморщилась — настолько горьким был вкус.

Но тут она заметила, что рядом с ней всё это время находится только мама, и её лицо тут же потемнело, наполнившись унынием.

Лиззи, уже прочитавшая дневник дочери и прекрасно понимавшая причину этой реакции, сделала вид, что не замечает. Она просто смочила чистую ткань водой и стала протирать тело Лобелии.

— Ма…… ма……

— Что такое? Хочешь чего-нибудь поесть?

— А…… папа……?

Лобелия никогда прежде не произносила при ней этого слова так прямо, поэтому Лиззи, протиравшая тело дочери, невольно вздрогнула и застыла.

А Лобелия, заметив её реакцию, тут же неловко опустила голову.

— Папа…… сюда не приходил.

Наверное, слова Ферзена произвели слишком сильное впечатление.

Ведь до сих пор Лиззи всегда отвечала молчанием, когда речь заходила о нём, а теперь впервые заговорила.

— Зна…… значит, он ещё не знает……

И Лобелия решила, что её отец не знал о её болезни, и поэтому рядом с ней только мама.

От этой мысли её мрачное лицо немного просветлело.

Но, глядя на это, Лиззи снова приоткрыла губы, чтобы сказать:

«Он знает, что ты больна, и всё равно не пришёл.»

Хотела твёрдо, с холодной решимостью бросить эти слова.

Но дрожащие губы так и не смогли разомкнуться.

Глаза ребёнка по-прежнему налиты кровью, всё тело покрыто жаркой сыпью.

Она – девочка, что, мечтая о счастливой семье, даже не понимая, что такое «членовредительство», сама довела себя до болезни.

И вот теперь она тянет тоненькой рукой к несбыточной надежде.

Лиззи охватил страх: если сейчас сказать ей жестокую правду, то эта крохотная душа может увянуть прямо на глазах.

Но всякий раз в памяти всплывали слова Ферзена, и тогда Лиззи до крови прикусывала губы.

Ведь цветок, который она собирается сорвать и превратить в кинжал, всё равно должен быть сломлен.
А если ребёнок, который должен бы ненавидеть отца, не может этого сделать, разве можно закрывать на это глаза?

— Лобелия.

— Да?

— ……Спи.

— Да!

Но и на этот раз Лиззи не смогла вымолвить безжалостные слова. Вместо этого она легла рядом, укрывшись вместе с дочерью одеялом.

Лобелия уснула почти сразу, тогда как Лиззи не могла сомкнуть глаз до самой глубокой ночи.

Особенно тяжело было слышать болезненные стоны дочери, когда казалось, что температура снова поднимается. Лиззи снова и снова прикладывала к её лбу ткань, смоченную холодной водой, меняя её раз за разом.

И каждый раз на неё наваливалась горькая, всё усиливающаяся тоска о тех словах, которые она так и не решилась сказать несколько часов назад.

В конце концов ненависть обрушится не на неё, а на Ферзена, и образ сравнительно хорошей матери нисколько не пострадает.

Тогда почему же она так и не смогла произнести жестокие слова?

Ведь, пытаясь окрасить ребёнка в собственную злобу, Лиззи в то же время словно ставила выше всего своё положение матери.

Пытаться держаться между этими желаниями, как сказал Ферзен, и было то самое чудовищное лицемерие. От того Лиззи сжала до боли в пальцах тряпицу, приготовленную для смены компресса.

— Того мужчину, который снова и снова причиняет боль маме…… почему же ты не можешь его ненавидеть?……

Если бы всё пошло так, как она хотела, если бы Лобелия возненавидела отца и довольствовалась лишь тем, что рядом есть любимая мама, – ничего подобного бы не случилось.

— Почему же……

Многократно повторяя этот вопрос, ответа на который не существовало, Лиззи снова опустила ткань в холодную воду и бережно приложила её ко лбу Лобелии.

И вот, когда ночь подходила к концу и рассвет медленно пробивался в тишину, в этой безмолвной комнате раздался звук открывающейся двери – и вошёл Ферзен.

Ферзен пришёл в то время, когда Лобелия обычно не просыпалась, чтобы проверить её состояние.

Но встретила его неспящая, до предела уставшая Лиззи, сидевшая у постели.

— ……

Он ожидал, что её голос, холодный как сталь, обрушится на него ядовитыми словами.

Однако в ответ получил лишь равнодушный взгляд, словно на камень, валяющийся у дороги.

— Па…… па?..

И вдруг, совершенно неожиданно, проснулась Лобелия, ещё не до конца придя в себя.

Тогда Лиззи, словно зверь, только что родивший детёныша, метнула на Ферзена яростный взгляд и беззвучным движением губ велела:

— Вон, сейчас же.

Ферзен, пришедший не ради ссор, спокойно вышел за дверь.

А Лиззи, прижимая дочь к груди, поглаживала её и убаюкивала обратно в сон.

Но уже утром, когда яркий солнечный свет наполнил комнату, Лобелия открыла глаза и с таким же ясным, радостным голосом задала вопрос, перечеркнувший все ночные старания Лиззи.

— Ма…… мама……! А…… а где папа?

Ей казалось, что она видела маму и папу вместе в одной комнате.

Но теперь, открыв глаза и обнаружив рядом только мать, Лобелия растерялась. И всё же в её голосе слышалась лёгкая, едва заметная радость.

— Папы…… нет. Он не приходил.

— Н-неправда! Я…… я видела! Мама и папа вместе!……

— Он не приходил!

Сложные мысли, тяжесть на сердце, изнуряющая усталость после бессонной ночи у постели дочери. Казалось, что ещё чуть-чуть и силы окончательно покинут её.

И вот теперь, ранним утром, Лобелия заговорила…… и первое, о чём спросила, – это о Ферзене.

Не удержавшись, Лиззи повысила голос.

А затем, будто опомнившись, вздрогнула и встретилась взглядом с лицом дочери.

— И…… ик…… ик!...

Глаза, тёмные, словно обсидиан, широко распахнулись, и в них тут же выступила влага, готовая пролиться слезами.

Дрожащие губы искривились, и вырывающаяся из груди икота ясно показывала, как сильно испугался ребёнок.

— Я…… я…… мама…… просто……

Растерянная, впервые не зная, что делать перед дочерью, Лиззи начала запинаться.

— Про…… ик! Про-прости…… прости……

И вот Лобелия, всхлипывая, разрыдалась.

Видя, как ребёнок, не провинившийся ни в чём, повторяет слова «прости», разрывал Лиззи сердце.

— Нет…… это вина мамы…… Прости…… прости, что мама накричала ……

Она протянула руки и прижала маленькое тело к себе. Но от этого Лобелия только сильнее разрыдалась.

Её слёзы промочили одежду, и влажное тепло, впитывающееся в ткань, отдавалось Лиззи мучительной болью.

* * * * *

После завтрака, приёма лекарства и осмотра у врача Лобелия вышла на прогулку, прижавшись к матери.

Но девочка, которая обычно много болтала, теперь не произнесла ни слова, и лицо Лиззи мрачнело всё сильнее.

Маленькие губы то и дело дрожали, будто готовые заговорить, и снова крепко сжимались в молчании.

Она не была глупа – конечно, понимала, что дочь теперь боится сказать лишнее.

Вернувшись с прогулки в комнату, Лиззи опустила Лобелию в постель и уложила её на дневной сон.

Слабое тело, напитанное лекарством, быстро поддалось дремоте — девочка уснула без долгих мучений.

— ……

Может быть, дело было в продолжающейся капельнице с антибиотиком.

На худенькой ручке, куда была вставлена игла, виднелись слабые следы синяков. Лиззи осторожно провела по ним рукой и, пригладив растрёпавшуюся чёлку Лобелии, не смогла сдержать искажённого скорбью выражения.

Упрёк Ферзена в том, что её методы были неуклюжими, наверняка не был ошибочным.

И раз уж она не смогла возразить, значит, в глубине души и сама понимала: этого недостаточно.

Может быть, всё дело в том, что она не могла избавиться от жалкой привязанности – хотя бы немного оставаться хорошей матерью.

И, следуя этой неуклюжей мести, Лиззи будто капризно надеялась, что Лобелия начнёт винить Ферзена.

Но ведь изначально желание окрасить ребёнка в собственную злобу и желание быть хорошей матерью не могли существовать рядом.

Чего же она на самом деле хотела?

С горькой улыбкой Лиззи слегка позвонила в колокольчик.

Спустя мгновение в комнату вошла служанка.

— ……Позови его сюда.

— Как прикажете.

Служанка почтительно склонилась и вышла, а Лиззи, сидя в инвалидном кресле, уставилась в окно.

В её фиолетовых глазах вихрем носились тяжёлые мысли, но вскоре их успокоил тихий стук в дверь.

*Скрип*

Лиззи, не призывая мёртвых слуг, сама толкнула руками колёса и выехала в коридор.

Перед ней стоял Ферзен, глядевший сверху вниз. Встретив его взгляд прямо, Лиззи с усилием разомкнула пересохшие губы.

— Как ты и сказал…… Да. Как ты сказал, пора прекратить это жалкое представление……

Что это — жалкий упрямый самообман?
Или инерция, которую уже невозможно остановить?

Но вместо того чтобы исполнить желание дочери и создать видимость счастливой семьи, Лиззи выбрала для неё путь с меньшими страданиями.

На её слова Ферзен ответил низким, тяжёлым голосом:

— Если таково твоё решение…… так тому и быть.

В безлюдном коридоре проскользнул холодный сквозняк.

И двое, стоявшие там, долго не произносили ни слова.

Ведь что им было сказать друг другу теперь?

И Ферзен, и Лиззи……

Будто зачарованные, они всё ещё не могли заставить себя уйти, цепляясь за остатки несбывшихся желаний.

*Грохот!*

Но вскоре тишину разорвал громкий шум, донёсшийся из комнаты.

* * * * *

Сквозь сон Лобелия уловила голоса – к маминому примешивался и папин. От этого она медленно проснулась и начала вертеть головой по сторонам.

Мамы рядом не оказалось, но из неплотно прикрытой двери доносились голоса, и Лобелия настороженно навострила уши.

Значит, её способ всё же был верным?

С затаённым ожиданием, желая узнать, о чём же разговаривают мама и папа, девочка осторожно спустилась с постели и, стараясь не шуметь шагами, подкралась к двери.

«А……?»

Но в тот же миг резкий приступ головокружения накрыл её. Хрупкие ножки подкосились, и она безвольно повалилась.

*Грохот!*

Тело словно окаменело в судороге.

Лишь руки и ноги затряслись мелкой дрожью, а прерывистое, тяжёлое дыхание вырвалось из груди. И тут же Лобелия потеряла сознание.

*Бац!*

Следом дверь распахнулась настежь, и в дрожащих фиолетовых глазах Лиззи отразилось……

— А……

……Тело Лобелии, рухнувшей на пол. Девочка билась в судороге, у её губ проступила тонкая пена.

В одно мгновение Лиззи показалось, что весь мир рушится.

Суженные до предела зрачки видели только образ дочери, а мир вокруг исчез, заглушённый звоном в ушах, сквозь который пробивался лишь яростный стук её собственного сердца.

*Грохот!*

Голова, словно превратившаяся в чистый белый лист, утратила всякую способность к мысли и лишь толкала её тело вперёд.

Она даже забыла, что не в состоянии ходить. Стоило выбраться из инвалидного кресла – и Лиззи тут же жалко повалилась на пол.

И всё же она пыталась ползти, тянуться вперёд, но тело, потрясённое сильнейшим ударом, отказывалось повиноваться.

Всего-то десяток шагов…… Но в глазах Лиззи это расстояние казалось непреодолимой пропастью, и её дочь лежала на недосягаемой, бесконечно далёкой от неё земле.

*Топ*

Схватив рукой ближайшую опору, Лиззи развернулась и вцепилась в ноги Ферзена, прижимаясь к ним изо всех сил.

И губы, которые ещё недавно упрямо твердили лишь о жажде мести…… прошептали:

— С…… спаси её……

Мольба о жизни дочери.

Это была самая жалкая просьба на свете — и вместе с тем самая искренняя молитва.

*Топ-топ……*

Когда шаги Ферзена, не произнеся ни слова, прозвучали рядом, Лиззи ощутила невыразимое чувство и, не в силах сдержаться, разрыдалась.

Когда растоптали её ноги.

Когда разрушилась жизнь.

Когда семья покинула её.

Когда рухнул род.

Ни одна молитва не была услышана богами.

Ни один человек не протянул ей руки.

И почему же теперь, спустя столько лет, её злодей, неизменно оставшийся прежним, откликнулся на эту жалкую молитву?

Когда она увидела дочь на руках у Ферзена, Лиззи поняла.

Цветок, которому она когда-то поливала воду лишь для того, чтобы потом сорвать его, пустил корни прямо в её сердце.