В жизни бывают моменты, когда хочется плюнуть на всё и просто сдохнуть.

Когда работа выжимает все соки.

Когда рушатся, причём не по твоей вине, все отношения, которые ты так долго строил.

Когда надежда, за которую ты цеплялся, оказывается лишь поводом для злословия за спиной.

Из-за специфики моей работы я частенько попадал в такие передряги, где смерть казалась вполне реальным исходом. Одни называли меня молодцом, другие — безрассудным. Но, честно говоря, я не бросался в омут сгоряча, чтобы геройствовать. Просто впереди маячила одна лишь чёрная, как смола, безнадёга.

Я думал: «Если прыгну в огонь и хоть что-то сделаю, то хотя бы не зря умру. Может, если я умру, обо мне погрустят». Кажется, так я и рассуждал.

Но всякий раз, оказываясь на месте, я умудрялся выйти живым. Стоило шагнуть в то пекло, лицом к лицу с пламенем, которое вот-вот спалит кожу и перепачкает сажей рожу, — и в голове возникала одна и та же мысль: «Чёрт, я совсем не хочу вот так здесь подыхать». Не знаю, почему.

И я выскакивал обратно, выживал, возвращался и нырял в огонь снова. Повторял это снова и снова — пока всё не кончилось.

…Это что, вся моя жизнь перед глазами проносится?

Зрение затуманилось. Кажется, я потерял много крови.

Честно, и сейчас всё было так же. Я увязался за Миурой сюда, не зная даже, как драться, просто чтобы её спасти. И даже отправив её прочь, меня просто колотили без шанса ответить. В основе моих действий, вероятно, лежала мысль: «Ладно, можно и здесь сдохнуть».

Но и на этот раз вышло по-старому. Теперь, когда я влип по полной, мне вспомнились те крохи надежды в моих руках. Я же переродился в этом мире. Точно, всегда хотел попробовать пожить за границей. Если подумать, мест, куда я мечтал поехать, было полно.

Да.

Чёрт, только не так, не в такой дыре. Я всё равно умру когда-нибудь — моё время придёт.

— Ступай, дитя. Ступай и секи. Услади Ея, — прошептал голос в ушах.

Дзынь — меч из крови с металлическим звоном упал на землю. Смешно, как кровавый клинок издаёт именно металлический звук. Хотя в крови же есть железо, так что, может, это и не так уж странно.

Я напряг руку.

— Что? Что за хрень? Ты… т-ы-ы-ы-ы кто такая?

Хороший вопрос. Кто я? Я перевел дух и задумался. Похоже, моя душа вселилась в нечто, сотворённое высшим существом. Причины я до сих пор не знаю.

Пошевелил рукой — двигается. Ран нет. Даже «глаз» на пентаграмме, что открылся на запястье, исчез, осталась только белая кожа. Нет, одежда была окрашена в красный, так что кровь была. Голос, звеневший в ушах, затих.

— Ах, ах.

Выдыхая, я наклонился. Дрожащими руками поднял алый меч. Похоже на катану. Может, он как-то по-другому называется, но сейчас не до того.

— Хочешь меня убить-и-ить? Меня-а-а? И откуда ты это вы-ы-ы-ы-тянула? — просипел гаки.

— Бесишь.

Его манера говорить жутко бесила. Не тяни слова этим своим мокротным голосом. Хочется прирезать.

— Но, ты зна-а-ала? Ты, ты не можешь меня уби-и-ить. Хе-хе-хе, — гаки рассмеялся.

Я крепко сжал рукоять обеими руками. Кендо и других боевых искусств я не проходил, но оружие в руках всяко лучше, чем ничего. Решил, что смогу размахивать им как дубиной. Сойдёт.

— Зна-а-аешь, твоя кровь была не тако-о-ой уж и вку-у-усной. В чём дело-о-о?

— Без понятия.

— А-а, не зна-а-аешь, — гаки склонил голову. — Чт-о-о-оо поделать? Ты можешь вы-ы-ы-звать экзорцистов. Придётся тебя уб-убить.

— Попробуй.

Гаки снова рассмеялся.

Потом, без всякого предупреждения, ринулся на меня. Движение без первого шага, будто отскочил от невидимой стенки, — зрелище жуткое до тошноты. Рот, разорванный почти до ушей, распахнулся, обнажив ряды зубов на верхней и нижней челюстях.

Я размахнулся мечом наобум.

— Кха?!

Рот гаки разошёлся ещё шире. Кровь брызнула. Красная, как у человека.

— Ты-ы-ы?!

Не дав ему вякнуть, я поднял меч и рубанул снова.

— А, по-о-одожди-и-и!

Раз.

— Бо-о-ольно!

Два.

— Больно! Больно! Ты, ты кто такая-а-а!?

Три, четыре, пять…

Лезвие было чертовски острым, меч ни за что не цеплялся. Стоило гаки разинуть пасть ко мне, я тут же рубанул сверху. Лезвие вонзилось в philtrum*, разорвало губы, прошло через дёсны и оставило глубокий разрез между зубов. Розовая плоть болталась, кровь хлестала.

*п/п: (лат.) “…канавка, проходящая от основания носа к верхней губе”. Губной желобок или подносовой желобок.

Даже когда он потянулся ко мне рукой, я рубанул снова. Пальцы отлетели. Там должны были быть кости, но рука гаки разошлась, как желе. Пока он дёргал культёй от боли, его кровь плеснула и на меня.

Пронзительный визг понемногу стихал под моими ударами. Когда наконец воцарилась тишина, морда гаки стала неузнаваемой. Голова всё ещё опухшая, но где глаза, где нос — не разобрать. Какая была пасть, как стояли зубы — хрен поймёшь, глядя на эту тушу.

Кровь, жир и мясо заполонили переулок. Всё было в них: стены, земля, даже моя матроска. Придя в себя, я заметил, что сверху светит солнце. Солнечный свет, прежде обходивший переулок стороной, теперь медленно просачивался. С кусков плоти повалил дымок. Словно они испарялись.

— Ух!

Только тогда я по-настоящему пришел в себя. Я выронил меч. Не из-за вида туши, а от осознания, что это я её так изувечил. Это был не человек… но всё же.

Напряжение спало, ноги подкосились — до меня дошло, что только что дрался не на жизнь, а на смерть. Погибни я здесь, это не была бы простая кончина. Меня бы разжевали и сожрали, а остатки выплюнули без малейшей жалости.

— Угх, — меня вырвало кислой желчью. Дорогие десерты, что я съел вчера, вышли наружу.

Жалко.

Я осел вбок. Тело обмякло, сил ноль.

— Куросава! — голос издалека. Снаружи переулка. Голос Миуры.

«О, Миура жива. Я остановил серийные убийства». Эта мысль мелькнула и погасла.

И едва на входе в переулок показались фигуры Миуры и двух взрослых, я отключился.

---

Очнулся я в больнице.

— Куросава?

Миура, которая, похоже, не отходила от постели с момента, как я вырубился, окликнула меня.

— …Миура, — простонал я, пытаясь приподняться. Рука ныла, но, глянув на неё, я не увидел ран.

— Что случилось? — тревожно спросила Миура.

— Случилось?

— Когда я привела полицию, в переулке была только ты. Того мужчины там не было.

— …

Я уставился на свои руки. Ощущение рубки мечом было смутным, неясным… Помнилось размыто, словно во сне. Как будто проснулся среди ночи и снова провалился в сон.

— Была кровь?..

— Да, у тебя на руках, Куросава.

Только на моих руках? Но в переулке ведь всё было залито кровью.

…Ах, точно.

Это из сюжета ранобэ. Трупы ёкаев в реальном мире не задерживаются. Ёкаи гнездятся в реальности, чтобы охотиться на «добычу», а поедая её и набираясь сил, расширяют гнёзда. Гнездо держится на силе ёкая, и когда он умирает — гнездо рушится. Труп не оставляет следа, испаряется без остатка. Кровь, органы, всё, что осталось от тела. Кроме моей крови.

Нет.

Я поспешно ощупал себя. Насколько я знал, если обычный человек отлетит на высоту второго этажа, врежется в стену и грохнется об землю, то непременно что-нибудь сломает. Насчёт полётов не уверен, но случаи падения я видел не раз. Но кроме полного изнеможения, ни царапины.

— …Тот мужчина… он что-то с тобой сделал?.. — с болью в голосе спросила Миура.

Меня чуть не съели. Буквально. Но я не мог ей этого сказать. Я понимал, о чём она думает. Она боялась, что… со мной могло случиться нечто непристойное. Бывают и такие ёкаи. Но, по крайней мере, тот, с которым я столкнулся, был не из их числа.

Тук-тук — пока я мучительно искал ответ, в дверь постучали.

…Стоп.

Это же палата на одного?

Раньше не заметил — пытался разобраться в ситуации, — но палата выглядела чертовски дорогой. Пульс участился. Сколько здесь за сутки? В Японии же есть бесплатная медицина? Ага, но частные палаты, кажется, не покрываются? Их не компенсируют?

Тот, кто стучал, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

— Куросава… о, вы пришли в себя.

Вошла женщина лет тридцати. Примерно одного возраста с Судзуки-сэнсэй? Одета она была в гражданское, но её манеры наводили на мысль, что она, скорее всего, из полиции. Я не припоминал её иллюстраций в новелле. За ней вошёл ещё один человек — мужчина с острым взглядом и соответствующей аурой. Тоже молодой.

— Простите за беспокойство, но нам нужно расспросить тебя о том, что случилось сегодня. Миура, не могла бы ты ненадолго выйти?

— А, да, — Миура вскочила с места, повернулась ко мне и нежно положила руку на плечо. — Куросава, держись.

— …Угу, — не зная, что сказать, я просто кивнул и буркнул в ответ.

Миура слегка сжала моё плечо, поклонилась двум полицейским и вышла, тихо притворив дверь.

— …Фух, — молодая женщина выдохнула и подошла ко мне. — Можно сесть?

— …Да, — кивнул я.

Она не спеша села на стул, затем достала из внутреннего кармана пиджака визитку. Вежливо держа её обеими руками, она протянула её мне.

— Меня зовут Тацуми Томоко.

— …Куросава Котонэ.

Она внезапно перешла на вежливый тон и протянула визитку, так что я инстинктивно назвал своё имя, принимая карточку. Увидев это, Тацуми Томоко слегка улыбнулась.

Я поднял визитку поближе к глазам и прочел.

Столичное полицейское управление Токио, Отдел уголовных расследований, Подразделение по расследованию преступлений на сексуальной почве №1 — Тацуми Томоко

Я так и знал. В висках слегка закололо. Раз тела нет, это не дело об убийстве. Учитывая, что меня вырвало и я потерял сознание на месте, для любого стороннего наблюдателя это выглядело бы так: мужчина притворился раненым, чтобы заманить старшеклассницу, напал на неё, а затем сбежал. Логичный вывод.

— Итак, Куросава-сан, — осторожно начала Тацуми. — Ты помнишь что-нибудь о том, что произошло сегодня? Любая мелочь может помочь.

— …

Я теребил визитку, придумывая, как выпутаться из этой ситуации. Ответ пришёл сам собой:

— Ничего не помню.

— Понятно.

Да, я просто буду настаивать на том, что ничего не помню. Доказательств-то нет. А раз ничего не было, пусть лучше додумывают сами и отстанут.

Тацуми с тоской глянула на напарника, но, похоже, решила, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут.

— Что ж, если ты вдруг что-нибудь вспомнишь, не могла бы ты связаться со мной по номеру на визитке? Можешь позвонить, написать смс или на электронную почту — как тебе удобно.

— Да, обязательно, — кивнул я с облегчением: пронесло, обошлось без протоколов и лишней волокиты.

---

К счастью, счёт за больницу покрыла семья Миуры. Ещё и школьную форму в моём размере принесли — вчерашняя была вся в крови и порвана, не наденешь. Я был им искренне за это благодарен.

Травм не было, так что наутро меня выписали. Вчера Миура уговаривала полежать ещё пару дней под наблюдением, но мне было неловко. Следовало понимать, что задерживаться здесь надолго — значит рисковать раскрыть тот факт, что у меня нет опекуна. А мне уж очень не хотелось в приют. Пусть я и в теле старшеклассницы, но разум-то у меня взрослого, самостоятельного мужика, и свобода мне была куда дороже финансовой подушки.

Зато Миура, благодаря моей жертве, в безопасности…

К сожалению, случившееся, похоже, нанесло ей серьёзную психологическую травму. Возможно, она винила себя за то, что оставила меня одну(ого) и спровоцировала эту ситуацию. С её точки зрения, это было логично.

— …Фух.

Вернувшись в комнату, швырнул сумку в угол. Там как раз учебники в стопке стояли, без полки, и сумка их сбила — страйк. Но от бессилия мне было по барабану. Тело цело, а психика выжата досуха.

Я растянулся на полу, уставившись в потолок. Храпа соседа, который я обычно слышал по ночам, не было. Может, он ушёл на работу.

— …

Я поднял запястье и посмотрел на него. Пентаграмма всё ещё была там. Вчера её покусал гаки, и рана разошлась, как зрачок. Но сейчас не осталось даже шрама, не говоря уже о ране, требующей лечения.

Так… значит, моя кровь — это условие для призыва? Чтобы создать меч или связаться с Ней, нужно пустить кровь. Кажется, я начинаю понимать, кто эта «Оне». Вероятно, это не имя, а личное местоимение. В японской манге и аниме могущественные персонажи высшего ранга часто используют местоимение «Оне»*. Указывает на могущественность этой сущности.

*п/п: в японском языке, местоимение «Я» имеет кучу разных форма вроде «Ватаси» (私) или «Боку» (僕), и всякие более величественные, вроде «Варэ» (我) и «Вага» (我が). Я долго думал как это локализировать, поэтому решил передать это поменяв форму общения на третье лицо и использовал архаичные версии «Она», «Ей», «Её». Плюс, немного «состарил» её речь.

В этом мире ранобэ с ёкаями, она, скорее всего, не местный ёкай, а нечто заморское. Мне даже не пришлось долго ломать голову, чтобы понять, откуда она явилась. Конечно же, из мифов о Ктулху. В те времена, наверное, были проблемы с авторскими правами, поэтому имена изменяли или коверкали. Ну или автор просто хотел оригинальности.

— …

Хоть я и не чувствовал усталости, возможно, стоило попытаться уснуть. Всё равно больше мне здесь заняться нечем.

---

Вопреки собственным ожиданиям, я уснул быстрее, чем думал. Меня разбудил стук в дверь.

— А?

Стоп, погоди.

Кто стучит? Разве у меня, Куросавы Котонэ, были хоть какие-то знакомые? Я выглянул в окно и увидел, что небо уже потемнело. Кто мог прийти ко мне в такой час?

Тук-тук-тук

Я вернулся домой, когда было ещё светло, и не удосужился включить свет. Снаружи ещё не кромешная тьма, но свет из окна лился синеватый, а прихожая тонула в густых тенях, прямо как в дешёвом хорроре.

Тук-тук-тук-тук

Стук не унимался.

Похоже на завязку байки о призраке. Будь это обычный звонок от домофона в корейской квартире, не было бы так жутко. Я уже всерьёз размышлял, открывать или нет…

— …Куросава-сан? — раздался осторожный голос за дверью.

— ……

Я узнал этот голос. Медленно поднялся с пола и подошел к двери.

Щёлк — я щёлкнул выключателем, и люминесцентная лампа в прихожей и на кухне, мигнув, зажглась. Затем я открыл дверь…

— …О, Куросава-сан? — на пороге стояла Судзуки-сэнсэй.

— Учитель? — я посмотрел на Судзуки-сэнсэй и моргнул. Она выглядела несколько неловко, словно не зная, как себя вести. — Проходите?..

— А, спасибо, — Судзуки-сэнсэй шмыгнула внутрь, словно боялась, что передумаю.

Я закрыл дверь, машинально запер и повел её в комнату.

Ах, я тут тоже забыл включить свет. Щёлкнув вторым выключателем, я включил люминесцентную лампу в комнате. Она так же мигнула и загорелась. В моей маленькой комнатушке в углу валялись пластиковые пакеты с ростками сои и упаковка Коппэ-пана. Книги были свалены в беспорядочную кучу — полок-то нет, — а после моего «страйка» они и вовсе рассыпались по полу. За неимением шкафа или нормального места для хранения, моё дешёвое нижнее бельё и футболки были небрежно свалены на пол.

— …

Я повернулся к Судзуки-сэнсэй.

Та застыла на пороге, отделявшем прихожую от комнаты, и с шоком смотрела на эту сцену. «…Наверное, не стоило её впускать» — эта мысль пришла слишком поздно.