На столе громоздилась еда — изысканная, щедрая, приготовленная с роскошью, достойной королевского пира. Блюда сменяли друг друга в таком количестве, что сосчитать их было попросту невозможно. Но сегодня Рэй показалось, что еды слишком мало.

Клодан положил ей на тарелку кусочек говяжьей вырезки, снаружи мясо подрумянилось до хруста, но внутри сочилось ароматным соком. Острые зерна черного перца приятно похрустывали на зубах, пробуждая аппетит, который, казалось, совсем притупился. Тарелка опустела прежде, чем она это осознала.

Клодан, сидящий напротив, тем временем терпеливо нарезал еду маленькими порциями. Он взял на себя утомительное дело с ножом, и Рэй оставалось только подносить вилку ко рту и жевать, что она и делала, не отвлекаясь.

— Как же вкусно.

Меню сменялось столь стремительно, что за ним не поспевала даже вилка. Сколько она съела — уже было не сосчитать: только она прикончила очередную порцию лазаньи, как уже тянулась к поданному ягненку. Едва тарелка касалась скатерти, вилка тут же шла в наступление. Соус стекал по губам, и вытирать его Рэй даже не пыталась.

Когда она успела начать так жадно есть? Время расплылось. Она не смотрела на растущую гору пустых тарелок, только следила глазами за руками Клодана, когда он подаст ей еще.

— Хочешь еще?

— Угу.

Клодан был удивительно заботлив, пожалуй, самым нежным, каким Рэй когда-либо его видела. Он и сам не притронулся к еде, но выглядел вовсе не раздраженным, не уставшим. Скорее, собранным и чутким, как безупречный камердинер, обслуживающий возлюбленную.

Он следил, чтобы она не подавилась, подливал вина, делал перерывы между блюдами, чтобы пища успевала улечься. Со стороны можно было подумать, будто он бережно ухаживает за хрупкой возлюбленной.

— А…

Рэй вдруг замерла, держа обеими руками багет, который только что собиралась откусить. Ее словно прорвало: до желудка внезапно дошло, что он полон до краев, и тяжесть вздулась под ребрами. Взгляд прояснился, она посмотрела на груду опустошенных тарелок, багет остался не надкусанным.

Рэй в ужасе указала на них:

— Я все это съела?

Стол напоминал поле после нашествия оленей. Все говорил само за себя.

Сколько Рэй себя помнила — она всегда была слишком малоежкой. Родители то и дело упрекали ее за худобу: так ты и ребенка не выносишь. Но если бы они увидели ее сейчас, наверняка упали бы в обморок. А потом еще и обозвали бы свиньей. Как я могла… Рэй не понимала. Она просто смотрела на стол с растерянным выражением.

— Это ненормально.

Клодан протянул руку и спокойно стер крошки с ее губ.

— В этом нет ничего странного.

Рэй оторвала взгляд от тарелок и уставилась на него.

— Ты считаешь, это нормально?

— Рэй.

— Что?

— Любой бы наелся, будь у него такой день. Подумай сама.

В этот момент голову пронзила боль. В памяти замелькали сцены, одна за другой: мать — укоряющий взгляд поверх тарелки, Хэйш — злобно режущий мясо, будто хотел вместе с костью разнести все блюдо, отец — нависающий, толкающий тарелку: ешь. живо. до конца.

Они налетели как шторм, разом, без порядка, слились в сплошной шум. Рэй вцепилась в голову, зажала уши, как будто это могло помочь.

— Рэй.

Клодан уже оказался рядом. Он опустился на колени и осторожно коснулся ее лица, словно врач, дотошно проверяя каждый жест, каждый вздох.

— Тебе больно?

Он прижался лбом к ее лбу, и шум, что стоял у нее в ушах, начал стихать. Он словно погасил пожар — мягко, песком, не водой. Все стало тише. Рэй устало покачала головой.

— Да… наверное, ты прав. Все ели столько — и мои родители, и Хэйш тоже.

Но сама она в этот момент даже не думала об этих словах. Внутри все ощущалось как в полусне. Просто слегка тошнило, и кружилась голова.

Рэй зевнула, как сытая кошка. Она должна была пойти на встречу с миссис Мэри, но в таком состоянии... усталость опустилась на веки свинцовой тяжестью.

— Клодан, прости, но можно я немного…

Слова оборвались, Клодан подхватил ее на руки, легко, будто она была невесомой, как пушинка. Рэй задремала у него на плече, но глаза еще цеплялись за отдаляющийся стол.

Даже поднимаясь по лестнице, она не отрывала взгляда от этого пиршества. Неужели все это теперь во мне?.. Почему я так ела?.. Может, дело в браке? В том, что теперь я чувствую себя в безопасности?..

В голове мелькали вопросы, но даже не хотелось искать ответы. Слишком утомительно…

Она позволила себе сдаться. Проснусь и подумаю. Потом еще надо встретиться с миссис Мэри. Это была ее последняя мысль перед тем, как она закрыла глаза.

******

В особняке царил беспорядок. Для Филиппа это было настоящим бедствием. Дом, ставший теперь основной резиденцией, лишился всякой опоры: в нем не осталось ни одного человека с ясным разумом. Унять сумятицу было невозможно, и не существовало ни способа справиться с происходящим, ни даже слабого намека на решение. Тревожное предчувствие, которое вызывал внезапно возведенный флигель, оправдалось. Он в одночасье поглотил последнюю искру надежды.

А ведь это был он — тот, кто без единого пропуска служил хозяину день за днем. Но уже третий день, как не видно ни Клодана, ни Рэй — ни следа, ни тени. Психическое состояние Филиппа расшатывалось с каждой минутой, а миссис Мэри, всегда привязанная к Рэй, выглядела так, будто душа давно покинула ее тело.

Садовник, прежде нежно ухаживавший за цветами, теперь заперся у себя и не выходил, а конюх Джек, наоборот, вел себя так, словно наконец обрел полную свободу — разгуливал праздно, будто этот мир теперь принадлежал ему.

Особняк превратился в логово брошенных хозяином псов. Цветы, забытые садовником, увядали на глазах. Посуда, которую механически мыла апатичная миссис Мэри, уже начинала смердеть. Лошадей в конюшне не могли оставить голодать и потому еду им носил сам Филипп. Джек же, который по природе был угодлив только перед хозяином, теперь и вовсе не обращал внимания на приказы Филиппа, будто тот для него ничего не значил.

Думаешь, хозяин нас еще вспоминает? Забудь. Смирись. Лучше думай, как тут дальше жить.

Джек был мерзавцем, но чутье у него всегда было точное. В отличие от садовника, он избегал Рэй, как будто она призрак. Именно то чутье не раз подводило его за карточным столом, но сейчас даже Филипп начинал с ним соглашаться.

Хозяин их бросил. Будто беглец, прихвативший все ценности перед крахом, он увел Рэй и заперся с ней во флигеле.

Филипп тоже пытался пройти туда. Но каждый раз упирался в одну и ту же преграду: дверь в сад так и не открывалась.

Сколько бы он ни пытался, ноги оставались на месте. Он не мог даже приблизиться к двери, не говоря уж о том, чтобы открыть ее. В том же положении оказались и все остальные: никто не мог преодолеть этот рубеж. Они топтались на месте, как глупцы, притворяясь, что идут.

Только теперь, когда стало окончательно ясно, что хозяин исчез, миссис Мэри рухнула на землю и ударила по ней ладонями. В первый день она еще старательно готовила еду — с надеждой, что ее позовут. Но прошло три дня, а от хозяина не было ни слова. Ни ключа, ни приказа.

На второй день все стало понятно: он намеренно исключил их из своей жизни. Как будто оборвал нити, что связывали их. Все, кто был связан с его волей, чувствовали это. Они больше не ощущали его ни духом, ни сердцем, ни разумом.

С тех пор в себе держался только один Филипп. Больше всех пострадала миссис Мэри, больше всех ликовал Джек. Мэри терзалась странным чувством вины. Она говорила, что имела шанс остановить хозяина, но упустила его. Что могла бы вмешаться и не сделала этого.

— Ху-у...

В центре особняка, превращенного в обиталище брошенных чудовищ, Филипп остался один. Остальные разбрелись по углам, прячась каждый в своей раковине. Никто и не подумал вырваться отсюда. Все знали: стоит покинуть поместье, и лицо тут же исказится. Какое же это освобождение, если за его пределами ждет такой кошмар?

Он понимал каждого. Кто-то попал сюда по недоразумению, кто-то — из-за долгов. Но все они слишком долго жили под гнетом, чтобы вдруг справиться с новой, якобы свободной жизнью. Слишком резко их бросили на свободу, и теперь они в ней захлебывались.

— Джон, эй.

Но был один человек, которого невозможно было предугадать. Кровный родственник Рэй, та, что исчезла с хозяином. Джон — человек, имя которого будто бы стерли из хроник поместья — не проронил ни слова.

По словам миссис Мэри, он из тех, кто и в море утонет с надменным лицом. Даже Филипп, проживший долгую жизнь, не встречал никого настолько высокомерного и непреклонного.

И вот, уже третий день, как Джон что-то мажет на губы. Очевидно, случилось что-то неладное. Но сколько бы Филипп ни расспрашивал, тот молчал как рыба.

— Еду оставлю здесь.

К счастью, хозяин не утратил к ним всякой жалости. Кладовые были по-прежнему полны, и магия, охраняющая их от гниения, оставалась в силе. Даже если еда закончится, он наверняка пополнит запасы. Ведь он, как никто, знал, что здесь нет никого, кому было бы куда уйти.

Филиппу предстояло решить: смириться и принять волю хозяина, или попытаться прорваться к нему во флигель и остановить его.

Если он хочет сохранить клятву вечной преданности, то должен был выбрать первое. Пусть хозяин погибнет с Рэй, пусть их тела найдут только спустя время, он должен лишь ждать.

Но всякая верность прорастает из любви. И любовь не всегда про мужчину и женщину. Она — основа всех чувств. Филипп уважал Клодана как господина, но болел за него сердцем, как за собственного сына. Ведь и он был когда-то человеком. И слишком страшно было стоять в стороне и молчать, если впереди осталась только пустота.

На деле он не мог сделать многого. Он был привязан к поместью, как и все остальные. Не обладал никакой силой, в отличие от хозяина. У него оставалась только воля.

И единственным выходом казалось — донести. Не то чтобы он надеялся напугать хозяина. Но была одна, кто отличалась от всех этих тварей, запертых в особняке. Человек. Его кормилица Делла. Надо было сообщить ей.

Филипп прикрепил к лапке почтового голубя маленькую записку. Этим голубем хозяин обычно связывался с Деллой. Накормленная досыта птица расправила крылья и взвилась в небо. Пусть она всего лишь голубь, но Филиппу оставалось только завидовать ее свободному полету.

На самом деле, Делла вряд ли могла что-то изменить. Но хвататься за соломинку лучше, чем сдаться и плакать. 

На этом закончился его никчемный день. Физически было куда легче, чем в те, что он проводил при хозяине. Но душевно — словно прошел через пекло. Больше всего он тревожился за Рэй. Жива ли она?

— М-м?

Филипп, сидевший обессилено, вдруг поднялся. До слуха донесся звук. Глухой, повторяющийся — тук-тук-тук. В доме, где никто не выходил из комнат, где царила мертвая тишина, вдруг раздался голос.

Это не мог быть голубь. Кто-то стучал в ворота и громко звал.

Еще один незваный гость.