Нет ничего более завораживающего, чем слово "вечность". Нечто бесконечное, длящееся до самого дня, когда ты обратишься в прах. Будь то чувство к кому-то или же неувядающая красота. Нет на свете человека, который хотя бы раз не мечтал об этом.

Но Клодан зашел еще дальше — он поставил на вечность всю свою жизнь. Вместо того чтобы смиренно лечь в землю и стать воспоминанием, он предпочел бы даже демона, лишь бы обрести бессмертие. Руки и ноги, что не тронет тлен. Кожа, недоступная червям. Каждый день, наполненный свежим ветром. Разве найдется тот, кто, имея возможность добиться этого, не попытался бы? Даже если цена — ужасный конец.

Однако Клодан уже давно отодвинул мечту о вечности на второй план. Прожив достаточно долго, он понял, насколько это скучно. Оказалось, в мире, который он прежде презирал, есть нечто куда более ценное. Например, Рэй. Или ее улыбка. Он осознал, что жизнь, в которой такие вещи становятся главными, куда богаче. К черту бессмертие. Оно меркнет перед признанием Рэй, научившей его любить.

Если бы история закончилась здесь, это был бы мирный финал. Но ненасытная жадность всегда становится проблемой. Сейчас он пьян от любви, но пройдет три года — и Рэй начнет задаваться разумными вопросами. Почему он не может покинуть особняк? Сколько еще им предстоит жить в этой скучной тюрьме? А если у них будут дети? Родить — полдела, но смогут ли они дать ребенку нормальную жизнь?

Рэй, конечно, скажет, что понимает. Он хорошо знает ее доброту, от которой у окружающих язык чешется. Но, как известно, доброта не гарантирует вечности. Чем чище душа, тем легче ее развратить, а угасшие чувства падают в бездну без намека на дно.

Они угасают и угасают. Нет предела падению. Вид опостылевшего лица будет вызывать тошноту. Казалось бы, дальше некуда — но чувства пробьют пол и продолжат падать. Хотя, возможно, будут и светлые дни.

Почему бы старой любви не ожить, как дождь после засухи? Пусть ненадолго. Пусть не в полной мере, но хватит и теплой привязанности. "Мы связаны узами брака — давай просто жить, хоть ты и чудовище". Возможно, однажды Рэй и сама убедит себя в этом.

Да, его жена на такое способна. Она добра и одинока — кто знает, может, продержится не три года, а несколько десятилетий. А может, из жалости к заточенному монстру будет скрывать правду до конца своих дней.

Если подумать, проблема всегда была в самом Клодане. Он подошел к Рэй, планируя лишь поиграть, но влюбился по-настоящему — настолько, что даже его покойные родители пришли бы в ужас от этого брака. Ему бы жить да радоваться ее любви, но он не мог обуздать растущую жадность и лишь усугублял ситуацию.

Он знал это лучше всех. Но если бы осознание проблемы решало ее, он бы изначально не навлек на себя проклятие крестного. Тянуться к запретному, зная, что это неправильно, — вот в чем заключалась его жадность.

— Рэй.

Жена, ставшая плодом этой жадности, повернулась к нему. Скромные платья благородной барышни сменились полупрозрачными неглиже, ставшими ее повседневным нарядом. Казалось бы, ее должно быть жалко, но Клодану это нравилось до безумия. Чем больше Рэй развращалась — тем лучше. Чем осознаннее она шла к нему — тем слаще. Чем вульгарнее она плакала — тем желаннее. Еще. Еще больше.

Сойди с ума настолько, чтобы даже не понять, что это ад.

— Клодан?

Его порочные мысли не могли даже коснуться Рэй, когда она сияла улыбкой. Быть нежно-ласковой — ее особый талант, создающий иллюзию вечности. Но вестись нельзя. Если расслабиться, однажды увидишь лишь ее удаляющуюся спину. А Клодан не был уверен, что смирится с этим.

Он попытается последовать за уходящей Рэй, но ноги прикует к порогу особняка. Запертый внутри, он потеряет волю к жизни и рассудок. А Рэй? Она будет жить счастливо. Годами хранить воспоминания о нем, но однажды встретит нового мужчину и поймет:

"Тот монстр был просто ужасен".

Не услышав воплей запертого жалкого чудовища, она продолжит свой путь. Жить, благословляя ее жизнь? Клодан никогда не примет этого.

— Послушай…

Рэй, робко приблизившаяся, уже была завершенным творением зелья. Оно проникло в нее безупречно, и теперь обратного пути не было. Ему было жаль ее, но что поделать? Если не это, его поглотит тревога, и тогда он способен на что угодно.

— Это прозвучит странно, Клодан.

Рэй, заявившая, что больше не чувствует голода, и правда почти перестала есть. Как будто подсунули оленину кролику. Во время трапез она лишь резала помидоры на крошечные кусочки, едва пробуя. Так и должно было быть. Ведь именно этого он и добивался.

— Говори.

Прекрасно все понимая, Клодан мягко подбодрил ее. Его улыбка была теплой, словно он готов принять любые, даже самые шокирующие слова.

— Это… Наверное, звучит безумно…

— М-м?

Кусая губу и десятки раз перебирая слова, Рэй в конце концов запнулась.

— Нет, неважно…

Жаль. Остался всего один шаг…  С удрученным вздохом Клодан уставился в окно, занавешенное тяжелой портьерой.

— Рэй, если хочешь что-то сказать — говори прямо.

— Да нет, ничего такого.

Она опять пыталась отступить. Неужели есть в человеке нечто, что не переделать — как ни старайся?  И, как всегда, первым не выдержал он.

— Правда ничего такого?

Он потянул ее за тонкое запястье и усадил себе на колени. Рэй, сев почти случайно, с трудом сдерживалась — губы подрагивали, взгляд метался. Она то поднимала на него глаза, то снова опускала их, словно борясь с чем-то внутри.

— Ну… да, это правда не особо важно, но…

Обычно он обожал ее застенчивость. Но не сейчас. Сделай всего один шаг — и все. Переступи последнюю черту, отбрось последнее угрызение совести, и тогда эта связь станет вечной. Стоя на самом краю, Клодан нервно облизнул пересохшие губы.

— Продолжай.

— Клодан, только пообещай, что не подумаешь, будто я сошла с ума. Ладно?

— Обещаю.

— Правда?

Ее глаза были полны тревоги — густой, вязкой, как масляная краска. Они скользнули по нему, как будто пытались найти хоть тень фальши. Как будто только взгляд мог выдать ложь.

— Клодан, мне приснился сон…

— И что?

Теперь уже она облизывала губы — так же нервно, как и он до этого.

— Сон, в котором я… ела тебя.

Она и сама, кажется, понимала, насколько безумно это звучит. Но ее взгляд, каким бы безумным он ни был, больше не мог скрыть пробудившуюся жажду. Именно этот взгляд он и ждал — такой, в котором разум уже отступил. Глаза, в которых желание победило здравый смысл. И только тогда Клодан впервые за долгое время по-настоящему улыбнулся.

— Как?

— Как?.. В смысле — как?

С тех пор как сработало зелье, она все больше становилась такой. Глазами скользила по нему с нескрываемым вожделением, поднимала руку и вытирала слюну, стекавшую по губам. Пусть ела она меньше белки, ее пальцы были полны сил — достаточно, чтобы обвить его шею и сжать. Она чуть намотала на палец прядь его волос.

— Вот так… взять, например…

Сила в ее руках была поразительной. Она сжала так, что его голова откинулась назад, а белоснежная шея обнажилась полностью. Словно зверь, почуявший уязвимое место, она облизнулась. Острые, как у хищника, зубы легко могли прокусить кожу.

— Как же ты вкусно выглядишь, Клодан. Просто… невыносимо…

Она сглотнула, голос стал хриплым, но тут же, словно спохватившись, ослабила хватку.

— А… извини. Прости.

Рэй попыталась отступить. Извинилась, будто хотела отыграть все назад. А Клодан был разочарован. Вот и все?.. Всего-то?..

— Наверное, это потому, что мне в последнее время снятся странные сны.

Она быстро пришла в себя, словно испугалась того, насколько далеко зашла. Слезла с его колен медленно, как будто боялась лишним движением разбудить в нем что-то опасное.

— Клодан, может, пойдем на прогулку?

Она сделала вид, что хочет загладить неловкость и перевела тему, но Клодан не собирался идти ей навстречу.

— Клодан?

В его руке появился тонкий кинжал, светящийся в белом свете. Рэй и так была на взводе, и теперь вообще перестала что-либо понимать. Еще не успев задать ни одного вопроса, она увидела, как он без колебаний приложил лезвие к своей ладони.

— Что ты делаешь?

Клинок мягко прорезал кожу по прямой. Ярко-красная кровь забила из рассеченной плоти и каплями, будто лепестками роз, посыпалась на белый пол.

— Клодан!

Резкий металлический запах ударил в нос. Рэй вскрикнула, но ненадолго. Следующее, что она ощутила, было куда страшнее.

Ее живот, до того тихий, зашевелился. Всколыхнулся, словно в нем проснулся зверь. Капли крови, падающие с его руки, выглядели как божественный нектар. Хотелось наклониться и слизать их с пола. Никаких мыслей о ране. Только вкус. Он должен быть сладким. Теплым. Как сахар, растворенный в молоке.  Всего один глоток, и будет легче. Еда, которая не сравнится ни с чем в этом мире.

— На.

Он протянул ей раненую руку и не с просьбой о помощи. Он предлагал как награду. Чтобы она насытилась.

Во рту у Рэй все пересохло. Последняя крошка здравого смысла все еще держалась за подол ее платья, но время… Время уже перешло на сторону инстинкта.

— Один глоток. Всего один…

Рэй, не понимая, что говорит, поползла на коленях. Несмотря на отчаянность, с которой она приближалась, перед целью была покорна. Она бережно взяла его руку, с которой капала кровь, вгляделась в нее и легко, словно поцелуем, коснулась губами.

— Ах…

Всего лишь чуть-чуть коснулась, едва вкусив то, что прилипло к губам. Но колеблющийся язык сам вырвался наружу, жадно слизал кровь, затем губы припали к ране — и она стала сосать ее, медленно и глубоко. Кровь, стекавшая в горло, была на удивление сладкой. Вкус, которого она никогда раньше не знала. Хотя Рэй была сыта, она продолжала жаждать крови.

Как львица, разрывающая добычу, ее губы были перепачканы кровью. Взгляд не отрывался от раны. Боже, как вкусно. Возможно, она могла бы пить ее всю жизнь, подумала Рэй, с полным ртом алой жидкости.

— Вкусно?

Не успев ответить, все еще прильнув к его руке, Рэй только и могла, что прилипнуть к нему, а Клодан не сдержал усмешки. Все завершилось. Ему больше не о чем было беспокоиться.

Причина, по которой она больше никогда не сможет покинуть его? Если ее нет, ее можно создать.