Белый, как фата невесты, снег перестал падать. Ветер, щекочущий предплечья, уже не был столь яростным, как прежде, возвещая начало нового сезона. Для Рэй, которая так любила распевать о своей любви к зиме, это стало печальной новостью. Ей даже не удалось походить по хрустящему снегу, а Клодан уже намекал, что зима закончилась, и осторожно предложил прогулку.

— Нет. Не хочу выходить.

Но Рэй ответила резким отказом. Клодан знал, что она весь вечер простояла у окна, и потому в его голосе не было мягкости.

— Почему?

— Просто так.

— Или ты не хочешь идти со мной?

Прошло три дня с тех пор, как она устроила бурную истерику. Хотя каждый раз, выпивая кровь, она погружалась в уныние, сейчас она вела себя покорно, как ручная овечка, что позволяло ему немного выдохнуть. Оставалось лишь вернуть ее искривленное сердце на место. Конечно, это было не так просто, как сказать.

— Все равно дальше этих ворот мне нельзя.

— Но даже здесь. Со мной — тоже не хочешь?

Клодан понимал: что бы она ни делала — злилась, капризничала — ему нужно было принимать это и терпеливо развязывать узлы в ее душе. Хотя именно он создал эту ледяную дистанцию, хуже всего к ней адаптировался он сам. Ему хотелось вернуть ту Рэй, что улыбалась, видя, как щенок валяется в грязи. Но ее взгляд, полный отречения, бросал искру в его высохшее, как хворост, сердце.

— Посмотри на меня.

Ее слух, обостренный в десятки раз, не мог не уловить его слов. Но упрямый взгляд Рэй оставался прикованным к окну.

— Хах.

Клодан, уставший смотреть лишь на ее затылок, криво усмехнулся.

— Не хочешь взглянуть? На меня?

Он медленно подошел к ней сзади. Стоя рядом и глядя на тот мир, что унес ее от него, он вспомнил, как впервые поселил в усадьбе тех двоих.

Хэйш, с его мошеннической натурой, вечно сбегал наружу, а Рэй оставалась в поместье, сидя у окна и глядя вдаль. И точно так же прикованный к дому Клодан наблюдал за ней. Разве сейчас было не то же самое? Рэй отвлекалась на что-то постороннее, а он терял разум из-за нее. Будто бесконечная цепь, которая будет повторяться вечно.

— Чего уставился?

В итоге опустить хвост и подойти первым всегда было его ролью. Он обнял холодную, как ушедшая зима, Рэй и спросил:

— Так сложно взглянуть на меня?

Лишенная прежней живости, она лишь вздохнула в ответ. Клодан уперся подбородком в ее макушку, затем неспешно опустил руки с ее талии на живот.

Тук-тук. Тук-тук. Гулкий стук сердца стал громче, чем раньше. Столько эмоций требовали выхода, но теперь появилась куда более серьезная проблема.

Ласково поглаживая ее живот, Клодан уже строил жестокий план как отец.

— Рэй...

Он уговорил ее смириться даже с питьем крови, а теперь — дитя? Шанс, что оно будет обычным, был, но слишком мал. Рисковать Рэй он не мог. Она никогда не должна узнать. Даже сейчас ее рассудок был хрупок, как костяшки домино, и это могло разрушить ее окончательно. Никаких следов. Никаких намеков.

— Я люблю тебя.

Так что, даже если она не сможет простить, пусть хотя бы поймет. Пусть запомнит, что все это началось с любви. И уж лучше бы ей никогда не узнать о его чудовищных мыслях.

Как ни крути, он был создан не для спасения.

---

Человек, вознесенный на вершину божественной привилегией, был невыносимо высокомерен. Возможно, виной тому долгие годы, проведенные на недосягаемой высоте без единого соперника.

В далеком, почти стершемся из памяти детстве Хэйш легко увлекался и так же быстро охладевал. Капризы десятилетнего мальчишки могли решать жизнь и смерть домашней прислуги.

Перебрав все мыслимые игрушки, Хэйш причислил единственную сестру к разряду надоедливых лягушек. Его привлекали быстрые, ловкие звери — особенно хорошо обученные псы или ястребы для охоты. Но отец не утруждал себя попытками понять сына, и в итоге юный барин получил в подарок щенка, едва оторванного от материнского молока.

«Что это? Совсем крошечный!»

Щенок, тут же признавший в Хэйше хозяина, вызывал зависть даже у Рэй, которая в целом сторонилась животных. Жадный до всего нового мальчик не особо заботился о нем, но иногда, встретив во дворе, все же гладил — настолько, насколько позволяла его капризная натура.

«Убирайся.»

Через несколько дней Хэйшу наскучило возиться с щенком, и он начал выпрашивать другого зверя. Родители поначалу увещевали его, но игнорировать прихоти любимого наследника долго не получалось.

В итоге не успевший подрасти пес перешел к молочнику, и единственной, кто рыдал от жалости, была Рэй. Взрослые отмахивались: «Маленькое животное все равно ничего не запомнит», но никто по-настоящему не разделял детского горя. Устало утешали, говорили, что с возрастом она забудет, делая вид, что не замечают слез.

Но сколько бы Рэй ни росла, как бы ни менялся размер ее платьев — она так и не смогла забыть того пахнущего молоком щенка. Поняла, что обещание «вырастешь — забудешь» было ложью.

А потом, в один ясный день, она случайно увидела собаку, что бежала следом за тем самым молочником. Того самого щенка, брошенного Хэйшом и оплаканного ею. Он уже вырос, и теперь радостно вилял пушистым хвостом. В ее сторону.

Маленькой Рэй тогда, должно быть, стало горько от этого шумного приветствия.

На небе, где только что перестал идти снег, плыли облака, похожие на того пса. Возможно, Рэй вспоминала его так часто потому, что их судьбы казались ей схожими. Казалось бы, вырос в знатном доме, без единой морщинки на душе — а на деле оказался израненным трусом. Как и она.

«Клодан вряд ли догадается», — думала она, но в то же время чувствовала: он что-то скрывает. Люди часто слепо верят в свои домыслы.

Рэй была подавлена потоком мыслей. Неспособность доверять Клодану заставляла ее анализировать каждую его интонацию. И потому она точно знала: ее холодный муж, Клодан, вел себя странно.

Первое — их ночи. Рэй, у которой пробудился сильный аппетит к близости, привыкла к регулярным «ужинам», но в последние дни движения Клодана отличались от обычных. Более осторожные, словно он чего-то опасался. Он, вероятно, думал, что она слишком увлечена, чтобы заметить, но это было не так. Ее сознание было яснее, чем когда-либо.

Второе — странные прикосновения. Клодан всегда любил объятия, но никогда не был тем, кто без причины гладит живот. Порой он просто держал руку на нем, ничего не делая. Сначала она решила, что он проверяет, не набрала ли она вес, но в сочетании с первым подозрением родилась новая, пугающая догадка.

Неужели…

Мысль о том, что неужели может быть настолько реальным, вызывала почти чувство вины. Возможность, вытащенная на свет, казалась нелепой — но не невозможной.

Ребенок. Дитя, в чьих жилах течет ее кровь…

«Неужели ты решила замерзнуть насмерть?»

Голос, холоднее стекла, к которому она прижалась щекой, оборвал ее размышления. Неизвестно, как долго он наблюдал. Ненадолго отлучившись по делам на верхний этаж, он вернулся и закрыл распахнутое окно.

— Простудишься.

Он набросил на Рэй верхнюю одежду. Но она не чувствовала холода. Напротив, его руки, преградившие путь ветру, вызывали в ней раздражение.

— Ты… не голодна?

Он произнес «ты», но взгляд его уперся в ее живот. И хотя он продолжил говорить спокойно, одно стало ясно: его что-то тревожит. И это что-то связано именно с ним.

«Не может быть…»

Прикусив губы, Рэй попыталась отогнать мысль, но воображение уже нарисовало ребенка.

Золотистого, как она, с желтыми глазами Клодана. Или же с ее синими глазами и темными, как смоль, волосами — маленького ангела. Представив, как малыш с румяными щеками неуклюже топает по полу, она уже не могла просто отмахнуться от этого «не может быть». Даже если шанс один на сотню. На тысячу. Если такой ребенок и правда существует — ей стало стыдно за эту дерзкую мысль.

— Рэй.

Рука Клодана развернула ее к себе. В его голосе, обращенном к жене, погруженной в сладкие грезы, смешались укор и сдержанная ярость.

— Ты вообще не хочешь со мной говорить?

Она подумала, не спросить ли его прямо. Действительно ли ее догадка верна, и его поведение связано с этим? Или она ошибается, и причина в чем-то другом? Если это правда — каким он хочет видеть этого ребенка? Дочку? Сына? Для нее это не имело значения, но… можно ли растить дитя в таких условиях, когда она способна дать ему только кровь?

Но она передумала. «Опять ты надеешься, едва заметив намек». Он никогда не раскроет ей правду. А если и раскроет — сможет ли она теперь ему верить?

Беспомощно опустив глаза, она молча смотрела на свой живот.