Это случилось меньше чем через десять дней после проклятия — так помнил Филипп. Хозяин не мог покинуть особняк, а сам особняк кишел мертвецами. С его характером было невозможно ожидать, что он просто смирится.

Он с самого начала пытался вырваться. Делал шаг — и вновь оказывался на том же самом месте. Шаг — и опять, все сначала. Проклятие, насмешливое и жестокое, повторялось раз за разом. Тогда Клодан рассмеялся — так, будто ему было уже все равно. Но все, что произошло после, словами было не объяснить. Он попытался прорваться силой. И никто не знал, что именно с ним тогда произошло — кроме Филиппа.

— Господин! Нет, нельзя!

Он в панике ринулся следом. Тело его с трудом слушалось, но лучше было умереть, перекусив язык, чем снова увидеть то же самое.

Он схватил Клодана за ноги, когда тот неторопливо шел к выходу. Но остановить его, когда он уже принял решение, было все равно что пытаться удержать ураган. Филиппу ничего не оставалось, кроме как умолять.

— Господин! Я… я постараюсь, клянусь… когда-нибудь, я… я верну вам барышню…

Он пытался смягчить ситуацию ложью, в которую сам не верил. Но Клодан даже не дрогнул. Похоже, он и сам понимал, что эти слова — пустая выдумка, несбыточная иллюзия. Он пошел дальше, уверенно, без сомнений.

— Делла! Делла пошла с ней! Кормилица… она обязательно свяжется с вами, господин! Пожалуйста, только остановитесь!

Филипп поспешно произнес имя Деллы, надеясь хоть так остудить ярость. Делла… она стала неожиданной переменной. Даже для него. Он был поражен не меньше самой Деллы — ведь та, всегда строгая, вдруг смягчилась. Она давно мечтала, чтобы Клодан обзавелся семьей. И теперь, ради Рэй, даже отдала ей свою лошадь.

Единственным, кто был против, оставался он. Филипп. Узнав о намерении Клодана избавиться от ребенка, он пошатнулся, но все же… даже так он не мог позволить Рэй просто уйти. Потому и сопротивлялся — вяло, с опущенными глазами, не всерьез.

Он то молчал, то пытался вытянуть хоть какую-нибудь информацию. Нужно было узнать, куда они направляются — чтобы потом хоть как-то оправдаться. Но Делла встала между ними. Заставила Рэй молчать. Пообещала, что сообщит позже, и окончательно перетянула все на ее сторону. Силой, напором, убеждением. Филиппу оставалось лишь надеяться на жалость. И, похоже, даже этого он не заслужил.

— Господин, пожалуйста, хотя бы выслушайте…

Хозяин выглядел так, будто утратил разум. Он прикасался к двери, прекрасно зная, чем все закончится. Но все равно применил силу. И дерево поддалось. Проклятая древесина, веками удерживавшая его, начала трескаться, будто под ударом топора. Свобода была совсем рядом.

Филипп пал на колени.

— Я возьму ответственность. Я верну барышню. Только, умоляю… пожалуйста…

Но голос будто канул под землю. Клодан стоял прямо, спина ровная, взгляд отрешенный. Он даже не слушал. Или делал вид, что не слышит.

Он переводил взгляд с одной стороны на другую — направо, словно что-то там искал, потом налево, будто там тоже ничего не было. Смотрел вдаль, потом оборачивался назад, словно сомневаясь, идет ли туда. Его взгляд не находил опоры, и это терзало душу. Филипп чувствовал, как у него рвется грудь от боли.

Надо было удержать Рэй любой ценой. Ему жаль это признавать, но важнее всего для него был Клодан. Даже если Рэй его возненавидит… это было бы легче, чем видеть нынешнее безумие.

— Господин!

Он кинулся следом. Клодан уже перешагнул через развороченную дверь и ступил на заросшую травой тропу. Стоило лишь пройти по ней — и он оказался бы снаружи. Только вот… пройти он не мог. Он не имел права.

Проснувшееся дерево открыло глаза. Его взгляд впился в Клодана — колючий, как нож. И не одно. Все деревья вокруг. Они смотрели на него. Они следили.

Навеки прикован к этому дому...

Из трещин в коре вырвался голос. Голос учителя. Тот самый, что произнес проклятие. Его слова. Его интонации. Деревья вторили хором, словно молились:

Навеки прикован к этому дому...

Филиппу стало не по себе. Голос был таким ледяным, что ноги подкашивались. Но Клодан оставался невозмутим. Лицо каменное.

Но деревья не собирались отступать. Шшш — одна длинная ветка обвилась вокруг его лодыжки. Еще одна — обхватила правую руку. Все больше ветвей тянулись к нему, оплетая его тело. Чем сильнее он пытался использовать магию, тем больше силы они получали. Они пили ее. Они крепли. Таково было устройство заклятия — сам себе враг.

Филипп смотрел на это и думал: Это... это уж слишком. Учитель... он ведь называл его сыном. Своим наследником. Как он мог?..

— Господин! 

Но Клодан не останавливался. Хоть ветви и сжимали горло, хоть тело опутывали, будто хотели разорвать на части — если не сработает магия, он вырвется руками. Не получится руками — зубами. Он знал, чем это закончится. Эти безжалостные, лишенные чувств деревья не колебались. И в прошлый раз не колебались. Помня, что он не умрет и все равно исцелится, они пронзили его тело, как копья. Без жалости. Прямо в плоть. Ветви, как ножи, прокалывали конечности. Даже спустя годы Филиппу снились эти сцены в кошмарах.

— Перестаньте, пожалуйста! Господин, умоляю! Не используйте больше силу!

Деревья угрожающе хлестали ветвями, не подпуская его ближе. Стоило хоть раз задеть — и обычному человеку, как Филипп, пришлось бы слечь на неделю. Но выбора не было. Он не мог отступить, если хотел спасти Клодана.

— Я… я вытащу вас… кха!

Отвратительная ветвь с шорохом обвила лицо хозяина. Похоже, деревья собирались перекрыть дыхание и вырубить его. Но даже если Клодан потеряет сознание, он очнется через день-два. Очнется — в этом доме, где, кроме Филиппа и старого пьяницы Джека, не останется никого. И что тогда? Какой в этом смысл?.. Филипп не смел даже поднять глаза.

— Господин? Господин!

Он прислушался. Едва различимое дыхание стихло. Похоже, деревья добились своего: начали медленно отпускать ветви. Филипп опустился на колени и зарыдал. Старик с седыми волосами, дрожащий, как ребенок, едва достигший десяти лет. Пусть его назовут эгоистом — все равно сердце рвалось от жалости. Жалости и горечи.

— Гос…подин…

И вдруг — в самый миг, когда все ослабили хватку — когда даже Филипп отвел взгляд, — Клодан рванулся вперед. Беззвучно, без предупреждения. Стремительно. Ловко. Деревья, потерявшие бдительность, не успели его схватить. Только потом, спохватившись, потянулись за ним — но было поздно. Он уже вырывался. Все дальше, все быстрее.

— Господин!

Филипп закричал. За спиной Клодана поднялись гигантские ветви, разрывая землю. Десятки деревьев, сдвигаясь с корнями, устремились следом. Страшное зрелище. Сжав руки, Филипп с тревогой смотрел, как его хозяин удаляется — белая точка среди колышущейся зелени и погони. Казалось, он победил. Что ему удалось.

На краю тропы, где лес начинал редеть, а впереди открывался просвет, Клодан наконец усмехнулся — сдержанно, победно.

Но Филипп... он моргнул. Раз, другой. Не мог поверить своим глазам. Там, перед Клоданом стоял сам Клодан.

Точно его отражение. Лицо как у хозяина. То же выражение, те же черты. Пока Клодан замер в изумлении, пока Филипп осознавал невозможное, четыре дерева протянули омерзительные ветви.

— Не-е-ет!

Кошмар повторился. Толстые ветки беспощадно пронзили обе руки Клодана. Алая кровь хлынула так сильно, что Филипп, оставшийся позади, мог различить ее даже отсюда. Будто зверя, севшего на острие гарпуна, его поволокло обратно. В лес. Туда, где ему и надлежало быть.

Филипп осел на землю, как сломанный. Но взгляд не отвел. Он смотрел прямо на то существо.

На юного Клодана — того, каким он был в детстве. Еще наивного, ничего не знающего. И этот мальчик... улыбался. Грустно. Так, как умеет только тот, кто все понял слишком рано.

---

— Госпожа.

— Госпожа…

Она слышала, как ее зовут, но не открывала глаз. Все было невыносимо утомительно. Хотелось, чтобы все просто оставили ее в покое и ушли. Рэй, словно капризный ребенок, натянула одеяло до самого подбородка.

— Вам нужно хоть что-нибудь поесть.

Голос, не знающий, что такое сдаться, вытащил ее из дремоты. Что-нибудь? Что вообще? Рэй с трудом дотянулась мыслью до этого места и медленно открыла глаза.

— Госпожа…

Перед ней стояла госпожа Мэри. А за ее спиной виднелся старый, потертый деревянный стол в дешевой постоялой избе. На столе кто-то ловко расставил цветы — это был садовник. На стуле сидела Делла, сосредоточенно вязала. Его не было. Брошенного мужа рядом не было.

Рэй села и бросила взгляд на еду, которую Мэри держала в руках. Это было свежее мясо. Совсем свежее. Животное умерло, должно быть, всего пару часов назад.

— Не хочу.

— Так нельзя. Сейчас вам особенно нужно…

Взгляд Мэри невольно скользнул к ее округлившемуся животу. По сроку беременность не могла бы выглядеть так, но живот уже вздувался. И Мэри, и Делла давно поняли, что происходит, но вслух не говорили. Только садовник, ничего не смыслящий в женском теле, по-прежнему оставался в счастливом неведении.

Рэй и сама поняла. По их взглядам, по молчанию. Что-то было не так. Но даже это — даже тревожиться — казалось слишком утомительным. С того дня, как она покинула особняк, пообещала себе: буду жить правильно. Правильно… но что это вообще значит? Как это — жить «правильно»? Когда даже вымыться — уже подвиг.

— Госпожа…

Были две темы, которых никто из них не касался. Состояние ребенка. И Клодан. Они старались держаться в рамках. Но все понимали: вечно это не продлится.

— Съешьте, прошу вас.

Слова, обтесанные, опущенные, со всех сторон обрезанные, в итоге означали одно: перед ней — мертвый заяц. Мэри, видимо, постаралась — завязала глаза тушке. Но даже с этим Рэй было тяжело принять еду. Тем более — есть ее у всех на виду. Она ощущала собственное ничтожество.

— Я… потом…

Нет. Никаких «потом», никаких «не могу». Мэри, садовник, Делла — они ведь пошли за ней, поверили. Делла предложила крышу. А она, Рэй, даже воды в рот не берет, еду не трогает. Только стонет, жалуется. Жалкое зрелище. Рэй грубо провела ладонями по лицу. Очнись. Возьми себя в руки.

— Госпожа…

— Я поем.

Прятаться за чужими спинами — сколько еще? Сколько еще так? Рэй взяла заячье мясо и поднесла ко рту. Она должна была привыкнуть. К дню без Клодана. К дню, когда снова прокручивает в голове все, что он с ней сделал. К дню, когда не может дышать от того, что его нет. К дню, в который сходит с ума, потому что расставание — невыносимо. Но, если собрать много таких дней, однажды настанет день, когда ничего не произойдет. Когда все будет... просто. До этого дня. Только до него.

Рэй вонзила зубы в холодное мясо. Теперь она понимала, что имел в виду Клодан. Отвратительно. Ни малейшего желания проглотить хоть кусочек. Запах — мерзкий, вкус — горький, вяжущий. Кровь Клодана… была небесно сладкой.

Значит, я не смогу пить ничью другую?

Не пей. Я буду ревновать.

Это — тоска? Боль? Любовь? Как может что-то быть настолько ужасным… и одновременно — таким тягуче-нежным?

Рэй больше не хотела помнить. Сейчас было не время. Сейчас время привыкать к этой горечи. И потом, и дальше… все, что ей оставалось, — привыкать.