Оказавшись вне стен особняка, Рэй и ее спутникам пришлось столкнуться с множеством трудностей.

Рэй была смышленой, легко справлялась с простыми расчетами, отлично ориентировалась в рыночных ценах. Но вот с жесткой реальностью внешнего мира она была знакома куда меньше. Тут на помощь пришла Делла — та, что столько лет носила личину старухи и скиталась по суровому миру, как могла.

Она была единственной из всей троицы, кто мог свободно передвигаться по свету. А значит — имела доступ к финансам семьи Кассел, хранившимся в банке. Формально она выступала как доверенное лицо, распоряжавшееся средствами от имени Клодана. Так было задумано для удобства, но еще никогда эта мера не казалась настолько своевременной.

В смутные времена особенно важно было иметь деньги. Рэй предстояло растить ребенка в одиночестве, а ее спутникам — прятаться от чужих глаз. Не трое, а, может быть, и четверо. Так или иначе, Делла не могла остаться в стороне. Пусть наивна, пусть мыслит устаревшими мерками, но выбора у нее не было.

Впрочем, в прошлом она уже пыталась помешать побегу, и потому вызывала недоверие. Все, включая Рэй, смотрели на нее с подозрением. Само происхождение этих средств, деньги Клодана, внушали неприятное ощущение. А Делла, слишком покорно следующая приказам, казалась вовсе подозрительной.

Но вскоре все поняли, насколько она необходима. Рэй привезла с собой драгоценности, однако стоило начать торг — их стоимость падала вдвое. Чтобы получить за них настоящую цену, требовались гарантии. Именно в этот момент и начала действовать Делла.

Она расплачивалась деньгами — точно, без торга, без лишних слов. Торговцы предметами первой необходимости, владельцы захудалых гостиниц — все они не понимали, сколько стоят камни, и вовсе не стремились выяснять это. Им проще было взять серебро из кармана Деллы, чем ввязываться в хлопоты с драгоценностями. Рэй чувствовала горечь, но быстро начинала понимать: в мире, где солнце не греет просто так, одних бриллиантов недостаточно. Камни красивы. Но только и всего. Их не сваришь на ужин, их цена меняется от случая к случаю. Если бы не Делла, они давно оказались бы на улице.

Вскоре Рэй, сама того не замечая, признала: Делла стала незаменима. А Делла, в свою очередь, поняла, что все идет по плану.

Время было опасное. Наследие, что она носила в животе, легко могло стать жертвой этого мира. Кроме Клодана, не осталось никого, кто мог бы продолжить кровь Кассел. Делла дала себе слово: что бы ни случилось, она защитит этого ребенка.

Она выбирала все — от экипажа до столового серебра — с предельной тщательностью. Ни одна мелочь не ускользала от ее внимания. Малолюдный поселок, дом без дурной славы, место, где ребенку будет безопасно. Все должно было быть теплым, спокойным, достойным.

По словам мадам Мэри, Рэй любила солнечные дни. Та самая, лукавая и проницательная, вполголоса замечала: «Как она только жила в том угрюмом доме?» Даже если Мэри и приукрашивала, звучало правдоподобно. Сейчас было важно, чтобы ничто не напоминало о прошлом. Делла учла ее мнение.

Выбор пал на юго-восток, в самый теплый из всех известных Делле регионов. Далеко от границы, где бушевала война. Да и местный лорд едва держался на ногах, а его сыновья уже делили наследство, кипя враждой. Ни до людей, ни до деревень им не было дела. Стоило Делле сунуть им немного золота — и все формальности исчезли.

В официальной версии она представила Рэй вдовой, потерявшей мужа в разгар войны. Купеческий дом, перешедший ей по наследству. Желание уединиться, успокоиться, вырастить ребенка в тишине. Все звучало правдоподобно. Местные были или виноградниками заняты, или жили небогато, без лишних вопросов. И пересекаться с ними почти не приходилось.

Жилище подобрали скромное — бывший особняк провинциального дворянина, который перебрался в столицу. Дом, подходящий для благородной дамы с маленькой дочерью. Конечно, с поместьем Кассел он не шел ни в какое сравнение, но уединенная обстановка и уютные размеры, казалось, пришлись Рэй по сердцу.

Белые стены, черепичная крыша цвета апельсина. И на пороге этого нового дома она впервые с тех пор… улыбнулась.

«Как красиво».

А потом началась жизнь. Делла каждое воскресенье отправлялась на рынок, что раскидывался у самого моря, делами в доме распоряжалась мадам Мэри, а покалеченные клумбы принялся восстанавливать садовник. Его мастерство, похоже, никуда не делось — даже равнодушные деревенские прохожие, останавливаясь у забора, порой бросали слово похвалы. Показывали на свежие бутоны роз, спрашивали, в чем секрет, как часто нужно поливать. Делле не раз предлагали познакомить их с садовником, но и он, и мадам Мэри были не из тех, кого можно было выводить на свет.

В остальном все было спокойно. Иногда только упрямые дети прокрадывались во двор и срывали розы. Рэй их не ругала, и вскоре один мальчишка стал регулярно заглядывать за новой. Садовник бурчал, мадам Мэри хохотала.

К моменту, когда прошел месяц, Рэй уже неплохо освоила вязание. Она даже начинала улыбаться в ответ на шутки ветреной Мэри. Выходила на прогулки, как будто привыкая к мягкому южному солнцу. Долго гулять ей не удавалось — ребенок в животе рос быстро, и движения давались все тяжелее. Жители деревни, как водится, сочувствовали ребенку, которому суждено родиться без отца, но Рэй чаще всего лишь отмахивалась с улыбкой.

Делле было жаль ее. Но оставить Клодана она все равно не собиралась. Когда ребенок подрастет, она планировала вернуться в Кассел, уговорить Клодана и устроить Рэй с ним как подобает. Как бы ни были напряжены их отношения, появление ребенка все изменит. Обязательно.

Пока же ее волновали две вещи: чтобы Клодан не попытался отомстить, и чтобы Рэй благополучно родила. Расстояние, увы, не значило, что Клодан останется безучастным. Делла была уверена: он не тронет Рэй напрямую, но вполне способен запугивать ее окружение — Мэри, садовника, саму Деллу. Возможно, чтобы вынудить ее вернуться. Они заранее договорились молчать, что бы ни случилось. Без жалоб. Без паники.

Но ничего не произошло. Прошел почти месяц, и от Клодана — ни слова, ни тени. Трое загодя готовившихся к буре чувствовали себя теперь глупо.

«На втором месяце терпение его наверняка лопнет. На третьем что-то да произойдет». Но и третий подходил к концу, а все было тихо.

За это время мадам Мэри успела полюбить мягкий климат юго-востока, а про садовника в деревне уже слагались легенды. Говорили, что у них самый красивый сад во всей округе. Что мастер этот загадочен и никогда не показывается. Его невидимость только подогревала интерес.

Состояние Рэй — вторая причина для тревоги — тоже оставалось стабильным. Живот уже был высоким, почти как у женщины на последнем сроке, но она держалась стойко. По крайней мере, снаружи все выглядело так.

Врачом называть его было, пожалуй, слишком громко, но Томас, тот самый из Форена, изредка навещал их. Он заботился о брате Рэй, Хэйше, и охотно следил за здоровьем самой Рэй. Делле казалось, что он питает к ней искреннюю симпатию, но сдержанность и холодность самой Рэй не позволяли чувствам пробиться наружу.

Делла ежемесячно платила ему щедро — за осмотры, за молчание. И раз в месяц отправляла его в уединенную деревушку, где скрывалась мать Рэй. Рэй лишь вскользь упомянула об этом, но Делла считала: раз уж она носит наследника дома Кассел, хотя бы это они обязаны для нее сделать.

Мать Рэй, по всей видимости, не доживет до конца года. Делле было горько оттого, что ни сын, ни дочь не могли быть с ней в эти месяцы. Похороны она собиралась устроить сама. Может быть, это хоть немного смоет ту вину, что Кассел несет перед Рэй.

Все шло по плану. По ее плану. Почти.

Если бы не та ночь, когда она увидела Рэй.

Как всегда, после чтения книг о проклятии, Делла терла уставшие веки. Хотела было позвать служанку, но потом сама пошла за водой. И в полумраке, в тишине, в неосвещенной кухне услышала — кто-то плакал.

Глаза ее уже с трудом разбирали силуэты, но по длинным, до талии, золотистым волосам она сразу поняла, кто это. Рэй сидела в углу, сгорбившись, не замечая ничего вокруг, и беззвучно плакала.

Рядом с ней валялась дохлая курица — вся в крови, как будто из нее выжали последние капли. Делла ничего не спросила. Не нужно было слов, чтобы понять.

Она скрывала это ото всех. Ни один человек рядом даже не догадывался, насколько ей плохо. Сколько в ней боли, и как тяжело ей каждую минуту оставаться безупречно спокойной.

С того самого дня взгляд Деллы на Рэй изменился. С тех пор как она поняла, что та улыбается не от радости, Делла стала нарочно говорить о вещах посторонних — о детях, о прошлом, о пустяках. Спрашивала, не чувствует ли толчков, делилась, как сама когда-то ухаживала за малышами, объясняла, что требуется от хорошей кормилицы. Рэй сперва реагировала вяло, но, кажется, оценила старание. Со временем начала отвечать. Неохотно, без особой теплоты, но искренне. Иногда даже позволяла себе мягкие, почти заботливые замечания.

— Ребенок двигается.

— В каком смысле?

— Он разговаривает со мной.

Она сказала это как бы между прочим и тут же умолкла. Но спустя несколько дней разговор неожиданно продолжился.

— Каждый раз, когда я хочу умереть, он говорит со мной.

Рэй произнесла это, сидя на веранде и вывязывая одеяло для младенца. В ее голосе не было ни дрожи, ни особого напряжения. Казалось, она говорит о погоде.

— А что именно он говорит?

— Просто...

Она на секунду отложила крючок и уставилась на розы, что разрослись вдоль забора.

— Что сегодня хорошая погода.

Делла опешила. Рэй будто и не замечала, что плачет. Безмолвные слезы катились по щеке, а руки продолжали механически двигаться, провязывая петлю за петлей.

— Что он хочет поскорее меня увидеть.

И тогда Делла по-настоящему пожалела ее. Раньше она смотрела на Рэй лишь как на носительницу наследия дома Кассел. Но эти слова... они не были детским лепетом, не были плодом чуда. Это была сама Рэй. Именно она — каждый день, снова и снова — говорила эти слова своему будущему ребенку. Каждый раз, когда гладила живот с вымотанным лицом, Делла понимала: она держится только благодаря ему.

Она молилась. Хотела, чтобы Рэй родила благополучно. И чтобы ребенок был… нормальным. Господи, пожалуйста. С тех пор, сама того не замечая, Делла начала молиться богу, в которого никогда особенно не верила. Судя по сроку, до родов оставалось недолго. Делла заранее договорилась с Томасом, умоляла его быть настороже. За неделю до предполагаемой даты он должен был спуститься ближе к их деревне.

Но — как и в случае с Клоданом — ребенок оказался нетерпелив. Кажется, он унаследовал от отца не только кровь, но и характер. Все началось на месяц раньше, чем ожидали. У Рэй начались схватки, и все, кто так уверенно готовился к этому дню, внезапно растерялись.

Пока Делла мчалась передать весть Томасу, за Рэй остались мадам Мэри и садовник. К счастью, Мэри имела опыт и, кажется, действительно знала, что делает. Она собрала все, что могла вспомнить, и делала все, что было в ее силах. А вот садовника в панике выставили за дверь еще в самом начале. Он мог только молиться.

Это был день, когда розы расцвели особенно пышно. Рэй, следуя наставлениям мадам Мэри, изо всех сил сдерживала крик. Кричать было нельзя. Оставались только глухие, сдавленные стоны. Мэри ворчала, что все началось слишком рано, еще до прибытия врача, и в этот самый миг Рэй вдруг… подумала о Клодане.

С тех пор как она поселилась здесь, она сознательно старалась не вспоминать о нем. Но стоило сознанию треснуть — и Клодан ворвался в ее мысли, как тень, как насмешка. Он улыбался.

— Барышня!

Мэри хлопнула Рэй по щеке. Нельзя было терять сознание. Хоть сама она никогда не принимала роды, но глаза ее сейчас сверкали решимостью. Это была уже настоящая опасность. К счастью, Томас заранее все объяснил, на случай, если роды начнутся внезапно. Теоретически мадам Мэри знала все. Лучше любого экзаменующего. Но сердце ее было беспокойным, руки дрожали. Прошел час. Два. Уже три. В водовороте ускользающего времени мадам Мэри буквально выжимала из себя последние силы.

Рэй тоже подходила к пределу. А Томас все не появлялся.

И все же мадам Мэри не сдавалась. Делала все по инструкции, пыталась удерживать Рэй здесь, в этой комнате, в этом мире. Уговаривала, подбадривала, шептала что-то дрожащими губами.

Наконец, после бесчисленных попыток, среди сдерживаемых всхлипов и горячих, болезненных вздохов, Рэй вдруг коротко вскрикнула. Между ее ног что-то показалось — крошечное, живое, стремительное.

Мэри ахнула и тоже закричала:

— Боже мой! Боже, да это же…

Они ждали, что у первородящей все затянется. Но этот ребенок, несомненно, был сыном Клодана. Он не мог смотреть, как его мать страдает слишком долго.

Даже сквозь помутнение, Рэй продолжала тужиться, пока не исчезла боль. В голосе Мэри то и дело звучали то удивление, то смятение, то восторг. Глаза ее затопило потом. Голос терялся в пространстве, в ее причитаниях не было больше смысла. Все как будто удалялось.

А Рэй… Рэй больше не чувствовала боли. И закрыла глаза. Ей просто хотелось спать. Долго. Без снов.